Екатерина Ланцман вспоминает Эдуарда Дорожкина

О смерти журналиста стало известно 26 декабря. 
Екатерина Ланцман вспоминает Эдуарда Дорожкина
Instagram 

У меня сегодня горят дедлайны, но есть один текст, который должна «сдать» первым. Это текст про Эдуарда Дорожкина. Сказать, что он был моим Учителем в профессии, будет слишком пафосно. Вдохновением — слишком формально. Ролевой моделью — неверно. Я начала работать в редакции “Татлер”, где он тогда был замом главреда, в 19 лет. Я всегда считала, что застала там «золотые годы». И самыми яркими бликами этого золота были, конечно, непревзойдённое перо, обжигающий юмор и рыжая копна волос Эдуарда. На впечатлительную студентку он производил неизгладимое и, как выяснилось позднее, абсолютно верное впечатление. В первую очередь он привлекал своим талантом. Его тексты, легкие и искрящиеся, как брызги шампанского, как реинкарнация Фицджеральда, были непревзойденны. Не важно — три предложения или три разворота. С определенного момента я имела счастье сдавать ему свои заметки и тексты. Бьюти-тексты. Сначала правок было довольно много. Но он правил довольно нежно. Не унижал, не заставлял переписывать, скорее переписывал немного за меня сам или оставлял наводящие вопросы. Это был самый сильный метод, потому что на его мастерство безумно хотелось равняться. Через какое-то время он вернул мне материал без правок. Я помню этот день, помню это ощущение — САМ ЭДИК ничего не поправил! Я переспросила: «Эдуард, вы смотрели?» — «Да, когда нечего править, тогда нечего править. Вы написали хороший текст». Мы всегда с ним оставались на “вы”, сначала формальное, потом уже, скорее, стебное. 


Очень постепенно и неуверенно мы начали сближаться, первые пару лет я даже не могла себе представить какой-то нерабочий диалог с ним, потому что он был для меня небожителем. Позже оказалось, нам было что обсудить — дорогое шампанское, старые дачи, поездки на Багамы и в Париж. 


Балет! Его открыл для меня Эдуард. Я росла не в России и впервые попала на «Баядерку» по его контрамаркам. Я сомневалась — все-таки три акта, два антракта. «Вы не заметите, как пролетят эти три с половиной часа, если у вас есть вкус». Он был прав. Эдик потом делал мне много билетов, но этот поход до сих пор в моей памяти остается одним из самых сильных театральных впечатлений. Мне кажется, иногда я ходила в Большой театр, отчасти чтобы предварительно пару дней быть на связи с Эдуардом, слышать его веселое «Алло-алло», слушать россказни про билетерш и внимать рекомендациям по лучшей ложе. 
Переделкино. Он восхищался старым поселком писателей, в котором я потом, как оказалось, буду жить. Это слово поначалу у меня ассоциировалось только с Эдуардом и его фантазиями о собственной даче. Когда мы открыли «Гимпель», Эдуард был первым в списке гостей, которых я хотела видеть на открытии. 


Юмор. В редакции Эдуард регулярно давал невольные мастер-классы по ювелирному употреблению нецензурной лексики в предложении. Это было настолько талантливо, филигранно, интеллигентно и дико, дико смешно — но с этой частью Эдика все, кто был подписан на него в Фейсбуке, отлично знакомы. «Когда я сижу в партере, люди позади думают, что перед ними сидит Эдита Пьеха. А это ни* не она!»


Эдуард нравился мне своей неоднозначностью. Он был неудобным и сложным и очень субъективным. Он был слишком ярким, в эпоху до новой этики поощрять это еще не было принято, многие вешали на него ярлыки, но... Для меня он был прекрасен и в этом. Пару раз он сильно жестил, я была с ним несогласна. Но в остальном мне он всегда казался безобидным, ведь даже в приступах желчи чувствовался его эпистолярный и вербальный талант. Я видела его с очень светлой и доброй стороны — как он трепетно относился к своей маме и сострадал животным. 


Я хочу оставить этот текст экзальтированным, как в “Татлере” не учили. 
Я хочу оставить восторженное впечатление, которое прекрасный и ужасный Эдуард Дорожкин произвел на ассистента бьюти-отдела Катю Сахарову. Рыжее солнце, больно обжигающее в немилости и ласково греющее в случае взаимной симпатии. Мне посчастливилось оказаться во второй категории. С его уходом из журнала в редакции стало тише. С его уходом из жизни в этом мире стало скучнее.