Колонки

Гора немытой посуды: колонка Александра Добровинского

Альпинизм адвоката Добровинского безграничен. Хотите, он смешно расскажет вам историю своего восхождения?
реклама
23 Марта 2018
Александр Добровинский
Александр Добровинский
Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.

Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.

– А почему ты тогда меня бросила?

– Я тебя бросила?! Это ты уехал в Москву! Это ты меня бросил!

Прелестно тридцать лет спустя проводить разборки со своей бывшей, с которой у тебя замечательные отношения последние двадцать пять лет.

– А почему ты со мной не поехала? Я помню, как ты мне сказала: «Ни за что! Никогда! Там холодно, бандиты, проститутки, темно на улицах, нет моего фитнеса, косметики Carita и обезжиренного йогурта».

– Ну сказала. Так это же правда. Ну дура была. Умничала, а ты ничего делать не хотел. Остаться в Женеве со мной, например, или переехать обратно в Париж. Ты же был для меня эталоном мужчины. Особенно после того случая... Помнишь?

– Это когда ты так орала ночью, что соседи вызвали полицию и ты открыла им дверь голой? Да, помню, хорошо было.

– Да нет, что ты. Я и после тебя пару раз орала. Но я не об этом. Я о том вечере тогда, в ресторане на Новый год, ну и потом дома...

Конечно, помню. Целая эпоха в моей жизни. Если и был в Париже первой половины восьмидесятых модный ресторан и гастроном для столичной элиты и шоу-бизнеса, то это был, безусловно, мой. Шарль Азнавур и Лайза Миннелли, бывший президент Франции Жискар д’Эстен и гениальный режиссер «Мужчины и женщины» Клод Лелуш, Роже Вадим, Жоффрей де Пейрак из «Анжелики» (в смысле – Робер Оссейн, который, кстати, нашего происхождения человек), Саша Дистель, Вишневская, Ростропович и Брижит Бардо, незабываемая леди Ди, Нуреев, да мало ли кто, всех не упомнишь.

Днем я работал с бумагами в офисе на Гран-бульвар, а по вечерам наведывался к себе в ресторан в самом центре Шестнадцатого округа великого города. Атмосфера была совершенно потрясающая. Все официанты (Леня, Сема, Яша и другие) говорили с клиентами только по-русски, хоть и с одесским акцентом. В изысках антуража ар-деко это создавало иллюзию двадцатых годов, белой эмиграции и песен Александра Вертинского. Французы от этого млели, но все понимали, что им говорят. Народный художник РСФСР Лева, пока был трезвый, тряс окладистой бородой, делал дамам комплименты и артистически открывал дверь. В углу сидели цыгане (выпускники Московской консерватории) с гитарами – Леня Гольденберг и Белла Рабинович, – бренча что-то зажигательное вперемежку с романтическим. За другим столиком мастер спорта СССР по шахматам (тоже, между прочим, не удмурт) время от времени ставил в темноте шах Беллочке и ругался матом с официантами и пьяным народным художником Левой.

Французы считали, что так и должно быть в русском заведении, и были абсолютно счастливы: пели, пили много водки и играли в шахматы на мелкие, иногда переходящие в крупные, деньги. Заведение было в доле. Между столами ходила очень смешная бульдожка Машка. Ее все подкармливали и потом по очереди выводили на улицу какать. К ночи всех бесплатно поили персиковой водкой и вишневкой. Девушкам становилось жарко, и они раздевались для «Половецких плясок» на столах. Мужчины смелели, но на столы не лезли. Снизу смотреть было интереснее. После официального закрытия кухни обычно начиналось братание, которое злые соседи называли оргией.

реклама

На ночь Святого Сильвестра (тридцать первого декабря) столы заказывали в октябре, и из свободных мест оставался только туалет. В шесть вечера, когда я вытаскивал из шкафа любимый смокинг, раздался звонок.

– Шеф! – услышал я голос Лени. – Кухонные антисемиты говорят, что вы за сегодня обещали им выплату как за два раза, но они устали от работы гастронома и обеда и хотят за три себе на гроб с муаром. Шо делать?

Кухня была вотчиной поляков и украинцев, исторически не любившая официантов за чаевые и работу в пространстве со звездами. Обслуживающий персонал отвечал им взаимностью.

– Скажи, что я согласен и скоро приеду.

Вздохнув, как прибой на причале, Леня промямлил что-то на шахматном языке и разъединился.

Ленка одевалась с двенадцати часов. В половине восьмого вечера я выбросил ее шубу и сумочку на лестницу. С криком «Котик, стой! Я уже бегу, докрашусь в ресторане!» она заскочила в лифт и начала вспоминать вслух, что она забыла на себя надеть. В машине воспоминания продолжались, от самого дома на авеню Фош и до района Пасси, где и находился мой ресторан.

Войдя к кастрюлям и сковородкам, мы оба ахнули, не сговариваясь. Вся кухня была завалена грязной посудой с закончившегося обеда, неимоверным количеством чашек и блюдец с файф-о-клок, десятками лоточков из кулинарного отдела гастронома и т. д. Париж гулял в последний день года очень по-русски. Может быть, потому, что в ту зиму по обе стороны Сены было реально холодно.

В дальнем углу кухни сидели забастовщики. Навстречу мне поднялись толстожопая повариха Данута и заместитель главного посудомоя Остап.

– Хозяин, – заговорили отщепенцы, – Ленька сказал, что ты согласился на три раза.

Моя актуальная на тот период времени жена тихонько засмеялась, видно, поняв сентенцию про «три раза» по-своему.

– Но у нас сломалась посудомоечная машина. И мы хотим еще по пять тысяч франков. Каждому.

Общая масса бастующих нервно задышала. Наступила зловещая тишина. Я посмотрел на этот дохлый профсоюз, на горы посуды, на остановленную подготовку блюд к сегодняшнему вечеру и тихо сказал:

– Вон отсюда. Все. Немедленно.

Через десять минут Ленка Мозер с удивлением в своих огромных нагло-прекрасных зеленых глазах смотрела, как, развязав бабочку и поменяв верх смокинга на чей-то фартук, я включил радио и начал весело мыть посуду. Просить ее помочь было бессмысленно. В ответ со стопроцентной вероятностью я бы услышал что-то типа: «Я так и знала, что ты будешь меня держать за кухарку в новогоднюю ночь! Хочешь, наверное, чтобы я еще помойку мыла? Туалет скребла? Унижалась мусорщицей? Твоя же мама только об этом и мечтает!»

– Котечка, скажи, пожалуйста, официантам, когда они придут, чтобы отрядили одного человека в гастроном. Пусть кладет закуски в чистые тарелки, а кто-то еще носит в зал. Всем гостям передать от меня, что, так как горячего не будет, весь праздничный ужин, включая икру и водку, – за мой счет.

Девушкам становилось жарко, они раздевались для «Половецких плясок» на столах.

В начале одиннадцатого, когда я перемыл уже половину посуды, открылась дверь... и в кухню под предводительством Лены ввалились разодетые гости.

– Посмотрите на моего очкарика и эти тонкие пальчики. Я вам говорила – вы мне не верили!

После секундной паузы восхищения кто-то крикнул: «А давайте устроим self-service на Новый год?» Все засмеялись и тут же разбрелись по кухне и магазину. Фыркнула только одна дама, но ее очень быстро напоили, потом пригласили в уборную, откуда она вышла уже без вечернего платья и, весело напевая что-то из Ива Монтана, стала зачем-то усиленно мыть пол. Кажется, ее увели в уборную еще раз, но я уже за ней не следил.

Звезды накладывали друг другу закуски, разогревали борщ и пирожки, резали семгу и дружелюбно дрались за икру. Ни у одного из гостей никогда не было такого эксперимента ни до этого вечера, ни после. Драйв вылился в импровизированный капустник, шутки, танцы и какую-то неудержимую страсть праздника.

К утру мы все, насмеянные до колик, пьяные и счастливые, плакали, не желая прощаться. Бульдожка Машка, несмотря на то, что в шесть утра в собачий холод обосралась под дверью, симпатично заснула на стойке бара в разбросанных шахматах. Все люди, побывавшие у меня в ту замечательную ночь, стали самыми верными клиентами ресторана. За одного из них Беллка через год вышла замуж и перешла из цыган в консерваторские преподавательницы вокала, сменив русскую фамилию Рабинович на французскую Зильберман. Прошло много лет, а мы все дружим, с упоением вспоминая дивный вечер. Особенно мастер спорта. Обоих днем нашли в холодильной комнате.

Для нас с питерской красавицей вечер закончился поздним утром следующего дня. Не дойдя до квартиры, Ленка начала орать уже в лифте...

– Да, мне кажется, это был правильный поступок с моей стороны – не пойти на шантаж.

Лена удивленно посмотрела на меня:

– Я совершенно не об этом. Просто никогда не забуду твой взгляд на меня тогда на кухне, когда ты засучил рукава рубашки. Он был полон любви, желания и нежности. Ты посмотрел на мой только что сделанный маникюр, на смокинг с полностью открытой спиной, на меня всю и сказал глазами: «Счастье мое! Ты такая красивая! Иди отдыхай, я все сделаю сам». Я полюбила тебя еще больше в ту секунду и за тот эпизод нашей жизни прощаю тебе все.

Я слегка прирос к стулу. Вот это фантазия! Откуда Ленка выкопала этот взгляд? Я даже представить себе в ту минуту такого не мог. Какой-то сумасшедший дом! Что она несет?

– Да, конечно, все так и было. Но я всегда на тебя так смотрел. Ты не знала? А что ты мне прощаешь, дорогая?

– Твое мерзкое поведение, когда ты просил переехать с тобой в Москву, а я отказывалась и говорила, что не поеду никогда!

– Извини, а что я сделал не так?

– Ты еще спрашиваешь? Тебе не стыдно? Ты что, так ничего и не понял? Надо было дать мне в глаз, взять за волосы, бросить на диван и сказать: «Кто спрашивает твое мнение, коза? Иди собирай вещи! Быстро!» А ты сюсюкал, уговаривал. Значит, не любил. Я много лет не могу забыть, как ты меня оскорбил своей омерзительной логикой.

Потрясенный такими открытиями и собственной ничтожностью, я сменил тему. Мы проболтали еще час, вспоминая общих знакомых и разговаривая о выросших в других браках детях. По дороге домой Игорь, слегка поругивая московские пробки одиннадцати вечера, рассказывал мне, что со своей новой женой они понимают друг друга с полуслова. Рисковать машиной и любимым водителем, убеждая его, что мужчина, который понимает женщин, еще не зачался и тем более не появился на свет, было ни к чему. Лет через двадцать поймет сам.

Теги

Фото:Фото: архив Tatler. Иллюстрация: Екатерина Матвеева.

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует