1. Главная
  2. Герои
Герои

Сцепились языками: колонка Александра Добровинского

Александр Добровинский объясняет, как именно в юности накопил большой словарный запас. Вы ведь хотите знать подробности о первоначальном накоплении его капитала?
реклама
№3 Март 2021
Материал
из журнала
27 Марта 2021

– Александр Андреевич, вот вы знаете столько языков. Я тоже хочу. Как мне это сделать? Посоветуйте.

Юноша, вздохнув, с надеждой и смущением смотрел на меня прямо, но не в глаза, а в синюю с белым горошком бабочку.

Менторство. Мое новое увлечение. Два часа один на один с личностью, которая может задавать любые вопросы. Мы анализируем ситуацию, и я даю всевозможные советы. Все возможные, кроме профессиональных изысков. Это отдельная тема. А так, ответы на любые вопросы. Как у серьезного раввина.

В: Что делать, если молодой человек изменяет своей жене с бывшей ее папы?

О: Простите, а вы кто? Так... Вы любовница отца бывшей. Интересно. Как-то у вас в семье все запутано, вы не находите? А чья-нибудь жена в курсе этого прелестного многогранника?

В: Стоит ли начать снова такой же бизнес, как был, сразу после того, как муж выйдет из тюрьмы?

О: Если нужно, чтобы он опять сел, но уже надолго, то ответ «Да», конечно.

В: Я не хочу больше спать со своим супругом. Что делать?

О: Заведите любовника. У вас уже два есть?! Ну два без трех не бывает...

В: Почему у меня все любовники женатые?

О: Простите, но, насколько я понимаю, вы сами замужем. Считайте, что вы все просто члены одного клуба.

В: Как сразу отличить козла от порядочного человека?

О: Тестированием. Вербальным, материальным, физическим.

В: Как сразу отличить ... (женщину с низкой социальной ответственностью), ой, извините, эскортницу от более-менее порядочной студентки?

О: Если девушка обговаривает цену только в конце вечера, она порядочная студентка.

В: Сергей не хочет со мной встречаться. Что делать?

О: Владимир, в прошлый раз вы задавали такой же вопрос про Тенгиза и Петра.

В: Как вы выучили иностранные языки?

О: Французский – от мамы, и потом, я же долго жил в Париже, в конце концов. Английский – в школе и Нью-Йорке, иврит – понятно. Что-что? Где я выучил немецкий и итальянский? Это уже более сложный вопрос.

реклама

– Саша, что ты собираешься делать летом?

– Ты помнишь милую пару Франсуа и Одет? Они зовут к себе в Канны на два-три месяца.

– Если ты поедешь, то я сразу пойму, что тебя подменили в родильном доме. У нас с твоим отцом не мог родиться такой недоумок, как ты.

– Почему, мама?

– Тебе в сентябре будет уже двадцать пять. Ты хочешь сейчас поехать в эту жару на солнцепек? Туда, где полно народа во время периода отпусков, а значит, грязь и антисанитария. Не говоря уже о дороговизне на Лазурном Берегу и об этих двух антисемитах, у которых ты собираешься провести все лето.

– Почему они антисемиты, мама?

– Потому что они не ходят в синагогу.

– Но ты сама ходишь в синагогу только два раза в год.

– Ты решил нахамить матери? Это все, зачем ты пришел? Тебе будет легче, если я умру раньше срока? Интересно, ты хоть раз придешь к матери на могилу попросить прощения за сегодняшний разговор?

– Мама, перестань. У тебя есть какие-то другие предложения, куда я могу поехать на лето?

– Есть. Мама должна думать обо всем, если сын ничего не соображает. Она и подумала. Ты поедешь в Германию.

– Зачем мне ехать в Германию? Что я там забыл? Ты хочешь, чтобы я отомстил за контузию дяди Бори в сорок четвертом?

– Я хочу, чтобы мой сын был высокообразованным человеком, знал много языков, обогащал себя культурой этих стран, свободное время посвящал музеям, театрам и чтению, а не валялся, как дебил, на пляже с проститутками в масле для загара в жаре и заразе. Неужели непонятно, что мать хочет тебе только хорошего?

– Мама, а почему на пляже проститутки в масле?

– А кто еще может загорать без лифчика? Я была там в мае и все видела, но лучше б не видела. Порядочные девочки в моей молодости брали книгу и шли гулять в Одессе на Приморский бульвар. Короче говоря, я все решила про твои каникулы и именно так, как ты хотел бы, если бы был хорошим сыном. В нашей семье все говорили по-немецки тоже. Ты первое поколение, которое не знает язык Гёте и ­Шиллера...

– Мама, у нас все говорили на идиш. Он, конечно, похож на немецкий, но, если какому-нибудь Гансу сказать: «Азохен вей! Кис мирен тухес, дем поц!», что, насколько я помню из разговоров бабушки с дедушкой, означает «Потрясающе! Поцелуй меня в зад, придурок!», он сначала может не понять, а потом обидится. Поэтому я хочу на свои каникулы море, пляж и солнце. Это же так естественно.

– Ты опять хамишь маме? Я, которая воспитала тебя после того, как не стало твоего отца, я, которая положила на тебя всю жизнь, – вот что я получаю сейчас. Да, я хочу для своего сына как лучше. Я заказала тебе прекрасную школу немецкого языка в маленьком университетском городке Тюбинген. Ты будешь жить с другими студентами в общежитии, но у тебя будет отдельная комната со всеми удобствами. Ты не хочешь, я вижу, что ты не хочешь. Боже, мне плохо с сердцем. Кажется, ты добился своего... Прощай. Я умираю. Делай как считаешь нужным, но сначала выпей чаю, я купила тебе пирожное. Как ты любишь. А уже потом я все-таки лягу и умру.

– Мама, я не поеду ни в какую школу. Точка.

«Я все решила про твои каникулы именно так, как ты хотел бы, если бы был хорошим сыном».

–Herr Dobrowinski? Aleksander Dobrowinski?

– Дас штымпт.

Кое-что я знал из немецкого языка еще до поездки в Тюбинген. Например, по-немецки «правда» – stimmt. Да, фройляйн, получается, что я «дабл хер»: и Александр, и Добровинский.

– Sehr gut, Herr Dobrowinski. Danke sehr. Willkommen im Institut.

Сразу захотелось уйти в партизаны.

Институт немецкого языка имени, понятное дело, Гёте, находился в старинном особняке XVIII века, заново отстроенном после войны. Было чисто, удобно, красиво и одновременно не очень уютно. Особое впечатление произвел сад и большая мемориальная стена с надписью: «Выпускники нашего института. Они пали за родину. 1939–1945 гг.»

– Фашисти тедески? Порка ла мизерия, – услышал я итальянскую речь над левым ухом.

На меня тоже доска почета с немецкими фашистами не произвела впечатления. Я оглянулся. Ей было двадцать – двадцать два. Шатенка, чуть загорелая. Море шарма плескалось на пять метров вокруг. И светло-светло-карие глаза, почти золотые. Посмотрев ниже, я увидел ее фигуру. Больше я уже ничего не видел.

– Итальяно? – продолжила собеседование фигура с золотыми глазами. Начинается. Вообще-то, если я из Парижа, и мама француженка, я вроде как «франчезе», но немного «руссо», хотя и культурологически обрезанный. А еще у меня отчим армянин. В общем, «руссо» я – и «баста кози».

Лиза не говорила ни на одном языке, кроме итальянского. Но как он звучал, как вылетали прекрасные слова, скрашивая гуляющие вокруг «яволь», «ауфвидерзейн» и «гешефтфюрер»! Причем если слово «гешефт» мне было знакомо с детства, то в сочетании с «фюрером» принять информацию, что это всего лишь вульгарный «директор предприятия», мозгу было достаточно сложно. Данная идиома меня как-то нервировала.

Так как общего языка не было, мы «разговорились» на итальянском. Где­-то услышанные «уникаменте пер мия мама», «Милано», «итальяна типика», «ченто пер ченто», «О, Мадонна!», «белиссимо», «брависсимо», «грацие миле» и «руссо – мольто интересанто» навели на мысль, что база для понимания Лизы у меня есть. За такой милой беседой мы и отправились в «вилладжио» искать пока таинственную для меня штуку под названием «негоццио». Тюбинген оказался все-таки городом, то есть «читта», а совсем не деревней «вилладжио». На центральной улице с помощью красивого указательного пальца, безупречного маникюра и очаровательной улыбки выяснилось, что «негоццио» – это магазин, а «скакки» в витрине – просто шахматы. Полчаса спустя ни эспрессо, ни пицца, несмотря на свое интернациональное звучание, не произвели на нас должного вкусового эффекта. В Милане и Париже и то и другое было получше, чем в баварском студенческом городке в конце семидесятых.

«Я написал «Ti amo». Следующая просьба была очень логична: «Metti la data e la firma». Я поставил дату и подпись.

Стоит ли объяснять или переводить слово «аморе»? Вдали от мам и пап, друзей и родных домов, в чужой стране в двадцать с чем-то лет, когда возникает чувство, самое прекрасное из всех чувств, ты понимаешь все со взгляда, с полуслова, поворота головы, прищуренных на солнце глаз, дыхания или чуть заметного движения губ.

На ежедневных занятиях немецким мы сидели, разумеется, рядом. Когда она задевала мою щеку локоном пахнущих юной пряностью волос, я вздрагивал. Лиза улыбалась и шептала розовыми губами: «Ми диспьяччи». Ни о чем она, естественно, не сожалела, делая все нарочно. Но от этих «диспьяччи» можно было сойти с ума прямо посередине фразы «Их бин цурюк аус дем криг». Не знаю почему, но довольно молодая немецкая учительница Анти хотела, чтобы мы выучили фразу «Я вернулся с войны». Я ее выучил, и она отстала. Видно, мои знания «Гитлер капут» и «Хенде хох», полученные из советских фильмов, навели училку на мысль, что язык Гёте в моей семье осваивали не только в школе.

Через пару дней позвонила мама. Сначала у кого-то она выяснила, как часто я бываю на занятиях. Узнав, что сын пока не пропустил ни одного урока, мама заподозрила неладное и попросила меня к телефону.

– Саша, что с тобой? Мне сказали, что ты прилежно ходишь на все занятия. Что случилось?

– Мама, не бери в голову. У них просто комплекс перед евреями.

Особенно восхищаться и благодарить маму за поездку не следовало. С ее чуйкой она могла на следующий же день прилететь с инспекцией. Когда все очень хорошо – это тоже плохо, потому что мальчик расслабится (а он такой беззащитный и добрый), его куда-нибудь затащат нехорошие люди, научат гадостям или просто подставят.

– Ты хорошо кушаешь? Что да, когда нет? Разве можно хорошо кушать в Германии? И не вздумай там есть колбасу. Во-первых, это не кошер, а во-вторых, это вредно. Боже, зачем только ты туда поехал, сидел бы с мамой на даче в Довиле на Ла-Манше. Здесь прохладно. У вас очень жарко? В Париже тридцать градусов. Как совсем не жарко? А ты, конечно, не взял ни свитера, ни куртки! Что тепло, что? Секунду назад было не жарко. Не сиди на солнцепеке, я тебя умоляю. У тебя есть какая-нибудь панамка? Я могу приехать и привезти. Ах, ты не хочешь... Я так и знала. Кому нужна старая мать? Ладно, я буду еще звонить. Секретарша школы – милая девочка, она мне сказала, что ты хороший и очень вежливый. Так приятно. Она случайно не еврейка?

Мы не расставались ни на минуту. Первые две недели разговаривали с помощью слов и рук. Я оказался добросовестным учеником и быстро осваивал язык Данте. В скором времени в диалоге стало хватать слов плюс совсем чуть-чуть жестов. Руки уже были не нужны. Нет, они были очень нужны, но только в те мгновения, когда не нужны были слова...

К концу первого месяца, сидя в кафе недалеко от ратуши, Лиза решила учить меня писать:

– Scrivi: «Ti amo».

Написать «Я тебя люблю»? Я написал. Следующая просьба была очень логична.

– Metti la data e la firma.

Я поставил дату и подпись. Она забрала у меня листок бумаги, тоже подписалась, затем убрала в сумку. А потом... Потом поцеловала. Долго и сильно. Так, как это может быть только во франко-итальянском фильме с русскими субтитрами.

«Ti amo» на листочке бумаги. Число и две подписи. Разве можно такое забыть?

В конце августа, за несколько дней до окончания школы, Лиза предложила мне сразу поехать с ней и к ней в Милан. Вместо Парижа. Я попытался объяснить, что у меня дома накопилось много дел, и мы договорились встретиться через две-три недели. Понятно, что моих объяснений никто не слышал.

На вокзале было очень много девичьих слез и пухлых любимых губ. «Addio, amore mio», – мне, «Arrivederci, mia cara», – ей.

Мы договорились встретиться в конце сентября. В любом месте на этой планете. Главная женщина в жизни обнимала меня, сопровождая объятия долгой тирадой на не изученном мною как надо языке.

– Видишь ли, мамочка, – ответил любящий сын, – я, конечно, шпрехаю получше, чем раньше, но не очень. Зато великолепно освоил итальянский... Мама по проницательности была средним арифметическим между рентгеновским аппаратом, агентом «Моссада» и офицером-нелегалом КГБ CССР. Она просчитала все сразу и, улыбнувшись, довольно язвительно сказала:

– Какая felicita, в смысле, «какое счастье», Саша, что ты выучил хоть что-то. Ты не хочешь на будущий год поехать в Италию учить немецкий?

В суете ежедневных дел пролетел сентябрь, потом и вся осень. В дождливый парижский вечер середины декабря мама пришла ко мне в гости с домашними котлетами и купленным тортиком. Одного ее взгляда на меня было достаточно, чтобы все понять.

– Рассказывай. Как ее зовут и что случилось?

Я рассказал все, что было летом в институте немецкого языка имени Гёте и в милом студенческом городке Тюбинген. Рассказал, что за делами не позвонил, что потом куда-то дел номер телефона, что теперь, даже если найду, звонить стыдно и неудобно. Все рассказал.

– Ты влюбился, и когда твоя любимая предложила не расставаться и поехать к ней, ты не поехал? Пусть твой отец простит меня на небесах, но, похоже, я воспитала клинического идиота. Самое страшное, что, кажется, я не шучу...

Года два назад я получил с неизвестного аккаунта в инстаграме фотографию, о которой до этого не знал. На снимке группа студентов института немецкого языка. Милый парень из Японии, девочка-испанка, я без нынешних лишних двадцати кило. Сзади, со спины, меня обнимает Лиза. Ее голова на моем плече. И мы оба очень и очень счастливы. Еще была копия листочка с короткой фразой, датой и двумя подписями. Я попытался ответить, что-то написал, как мне показалось, безумно важное. Но аккаунт оказался анонимным и к тому же заблокированным. Вот и вся наука, дорогой друг. Так я выучил итальянский.

– Какая красивая, интересная и одновременно грустная история. Напишите рассказ. Обязательно. Вы же пишете в «Татлер», не правда ли?

– Вы так считаете? Нужно написать? Может быть. Я подумаю. Почему бы и нет?

– А как вы его назовете?

– Как назову, как назову... Дайте подумать. Скорее всего, «Мама всегда права». Да, вот так. Это будет правильное и точное название. Как я выучил немецкий, вам тоже рассказать?

Фото:иллюстрация: екатерина матвеева

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует