Герои

Сати Спивакова вспоминает своего друга Аззедина Алайю

Легендарная гостеприимная кухня дизайнера в Париже, его родной Сиди-Бу-Саид в Тунисе и сам Аззедин, улыбчивый и добрый — глазами телеведущей Сати Спиваковой.
реклама
22 Января 2018
Сати Спивакова

Над Сиди-Бу-Саидом круглый год светит солнце. Море линяет из аквамарина через лазурь в халцедон. Теплый ветер обдувает апельсиновые деревья, разнося вокруг еле слышный аромат белых цветов. Прохлада возникает ненадолго, если холодной водой из медного чана обдать раскаленные солнцем глиняные плиты террас. Тишину изредка прерывает гортанный распев муэдзина. И наверное, есть даже комната с кроватью, покрытой хрустящими льняными простынями, на которые можно упасть, улыбаться и плакать, глядя на всю эту вечную красоту.

Я обязательно найду в безумном беге дней время, чтобы приехать туда. Ведь он теперь там навсегда. Уверена, стоит оказаться там, и можно будет вновь почувствовать его рядом.

Вот такие бессвязные разговоры я веду со своим другом уже много дней, и этих дней будет все больше. Наверное, это и есть вечность. Остальное становится банальностью, точнее – банальной правдой. И то, что всегда можно было проехать из 16-го округа до Марэ, чтобы быть рядом. Можно проехать и теперь, только его там нет – банальная правда.

А есть маниакальное желание вспомнить в деталях 15 октября. Вспомнить, как, прощаясь после ужина у него, мы обнялись, договорившись вместе встречать Новый год и лететь в феврале в Лондон на открытие нового магазина. И даже ничего не екнуло, внутренний голос не сказал: «Запомни, это в последний раз». Тоже банальная правда.

Я второй раз почувствовала, что потеряла отца. Такое, оказывается, бывает. Легендарная кухня на улице Мусси – о, сколько могли бы рассказать эти стены, эти стулья, этот стеклянный потолок! Кухня, давно ставшая самым конфиденциальным и самым желанным салоном французской столицы. Местом силы всех и всего, что было талантливого, яркого, творческого, безумного в Париже. Кухня, видевшая самых выдающихся из ныне живущих (и уже ушедших) артистов, художников, писателей, модельеров, танцовщиков, поп-звезд, топ-моделей, философов, музейщиков, фотографов, коллекционеров. Вспоминая эту бесконечную череду знаменитостей, я вдруг ловлю себя на мысли, что ни один из них никогда не казался мне больше и значительнее него – маленького гения, гостеприимного хозяина. Он любил сидеть за столом где-нибудь сбоку, чтобы удобнее было вскочить и, не прерывая беседы, колдовать над кастрюлей с кускусом или проверить готовность рыбы в духовке.

Приехав на кухню впервые после того, как его не стало, я нашла всю нашу «семью», как обычно, вокруг стола. Повар Нико – за плитой, прислуга Фатима нарезает хлеб – все как всегда. Только непривычно тихо, только все прячут красные от слез глаза, никто не говорит, а если и говорит, то шепотом. Никто не пьет вина, все осторожно ковыряют вилками, бесшумно собирают со стола тарелки. И, кажется, ждут, что он вот-вот войдет, маленький, энергичный, в своей вечной черной китайской блузе, улыбающийся, живой. Еще все крепко и часто обнимают друг друга. Молча и ласково.

реклама

В череде знаменитостей ни один из них никогда не казался больше и значительнее него — маленького гения.

Не хочется повторять то, что сказано сотнями людей. Конечно, он понимал и любил женщин. В его платьях они чувствовали себя красивыми, желанными, защищенными. Платья, в которые они влюблялись с первого взгляда, платья, в которых встречали любовь всей своей жизни. Конечно, он мог общаться, не владея языком собеседника, потому что владел языком души и видел всех насквозь.

Он жил вне правил индустрии, за рамками календарей модных показов. У него был один закон – работа сдается тогда, когда она закончена. Да и какие календари могли состарить то, что создавалось его фантазией и его руками? Он трудился для вечности и над вечностью.

Дружба наша началась двенадцать лет назад. Я, как и многие, попала на ритуальную проверку кухней на улице Мусси. Туда через друзей и знакомых попадали многие, но не многие оставались и не многих звали вторично. Мне повезло как-то сразу стать желанной гостьей, вхожей «без звонка». Волею обстоятельств практически весь 2015 год я прожила в его доме. Хотя скорее это был Ноев ковчег, маленькое государство со своим сводом неписаных законов. За стены этого мира вырываться мне никогда не хотелось.

В нашем «ковчеге» для обеда на кухне накрывали два стола, человек на сорок. Металлические стулья, белая посуда, граненые стаканы для вина и воды. И всегда цветы, много цветов в стеклянных колбах. И всегда бессменный сенбернар Дидин, устрашающих размеров гигант, безошибочно признававший своих. В час дня места за столом занимала многочисленная «паства»: закройщицы, журналисты, портнихи, ассистенты, стажеры, проезжающие через Париж звезды (Наоми, Стефани, Леди Гага, Джулиан Шнабель). Все дружно накрывали на стол, дружно выстраивались в очередь к плите с тарелками в руках, делили яблочный пай, пили кофе, курили, бежали работать дальше.

Мы называли его «папа». Или «патрон». Он был, думаю, последним мэтром модной индустрии, который работал по старинке, с постоянной манекенщицей. Покорная бразильская красавица с идеальными, по его представлениям, формами: тонкой талией, крутыми бедрами, не очень высокая, с гордо посаженной головой на длинной шее. Она часами сидела рядом с ним в нижнем белье и теплом халате, с айфоном в руке, готовая в любую секунду примерить создающуюся на ее глазах многоклинную юбку. А он часами чертил эту юбку на кальке, вооружившись линейкой, рисовал стежки карандашом, сметывал белой ниткой, скалывал клинья булавками, притачивал. Ателье было заставлено рейлами с коллекциями разных сезонов. Стол завален бумагой, вырезками из журналов, клочками ткани, фломастерами, нитками, иголками, наперстками. Тут же, в ателье, стояло несколько столов, за которыми трудились ассистенты, пресс-секретари, помощники. Когда он уходил в работу, всегда слушал своего идола, египетскую певицу Умм Кульсум, или одним глазом подглядывал в телевизор, где всегда был включен канал Discovery.

Как-то он открыл мне свой главный секрет: «Все, что я делаю, я люблю делать не хорошо, а безупречно, безукоризненно. Знаешь, если бы я был дворником, улица, которую я бы подметал, была бы самая чистая и цветущая».

Он любил вечером за ужином выпить русской водки в большом стакане со льдом. Мог выпить много этой ледяной водки, никогда не теряя нить разговора, а, наоборот, воспламеняясь. Почти каждый вечер его окружали люди, и конечно, все мы, его женщины, были похожи на служительниц культа, все облаченные в созданные им платья. Платья, ни разу не повторяющиеся, платья, вызывающие параноидальную страсть коллекционера – одежда, становящаяся второй кожей.

У него был закон – работа сдается тогда, когда она закончена. Он трудился для вечности и над вечностью.

Часто, когда все расходились, мы оставались вдвоем. Он любил рассказывать, я обожала его слушать. Когда запускался первый аромат под его именем, в мае 2015-го, он рассказывал о том, как объяснял парфюмерам свое видение: «В принципе я равнодушен к духам. Но если надо создать свои, они должны пахнуть глиняным полом, когда на него в жару плеснули ледяной водой. Еще немного миндалем и апельсиновым деревом. И чистыми льняными простынями, это самый прекрасный запах для меня – запах накрахмаленного белья». Помню, он вынул из кармана один из первых черных флаконов и вложил его мне в ладонь. «Черный для меня цвет счастья, – говорил он. – Он принес мне успех в моде».

Самое невероятное: уходя в свою спальню в три ночи, он продолжал там работать еще пару часов, в окружении собак, кошек и даже совы. А в восемь утра я заставала его сидящим за длинным кухонным столом в одиночестве, с чашкой чая, тостом ржаного хлеба с клубничным конфитюром, со сваренным для меня яйцом всмятку, нашим любимым яблочным соком с имбирем и кипой свежих газет.

Как-то раз на русский Новый год, скинув каблуки и надев на роскошное, созданное им платье фартук, я простояла часа четыре у огромной плиты, наметав на стол полный русский ужин: борщ, блины, салат «оливье», селедку под шубой, котлеты. И сразу поняла, что получила почетный орден его легиона: патрон уважал женщин, умеющих вкусно готовить. В мои котлеты он влюбился и часто потом просил их нажарить, прятал несколько штук от всех и наутро радостно жевал их за завтраком.

Сейчас, после всех этих слов, будь он рядом, точно сказал бы: «Остановись, моя девочка, никаких панегириков, никаких эпитафий, ты же знаешь, я этого не люблю». Помню, как, вернувшись с похорон Ива Сен-Лорана, он бормотал: «Упаси Бог вот так лежать, и чтобы все фотографировали, делали скорбные лица, зачитывали по бумажке какие-то пафосные речи, завывали. Никогда. Jamais».

Ты ушел, сделав все так, как при жизни: вне календаря, по своим правилам, без «показа» и показухи. Тебя увезли навсегда туда, где ты родился, где покоятся родные, в Сиди-Бу-Саид. Часть моего Парижа умерла. Но осталось ощущение искривленных артритом горячих пальцев на талии при примерке платья. Вид этих рук, кропотливо наметывающих клин юбки или заботливо мешающих деревянной лопаточкой кускус в кастрюле. Заливистый, чуть скрипучий смех, переходящий в слезы. Прищуренные чернющие глаза маленького тунисского мальчика. Разве это может исчезнуть, умереть? Разве может исчезнуть запах апельсинового дерева или ветер над морем, на которое ты теперь смотришь. Там, где ты сейчас, ангелы наверняка уже выстроились в очередь в ожидании твоих одежд. Думаю, это твоя первая белая коллекция.

Дизайнер Аззедин Алайя и телеведущая Сати Спивакова, 2009.

Дизайнер Аззедин Алайя и телеведущая Сати Спивакова, 2009.

Сати Спивакова

Теги

22 Января 2018

Фото:jonas unger for harper’s bazaar russia; legion-media

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует