1. Главная
  2. Герои
Герои

Рената Литвинова, Ольга Свиблова и другие размышляют, как карантин повлиял на нашу жизнь

Сняв перчатки и маски, светские люди по просьбе «Татлера» взялись за перо и написали, как их — и нас — изменил карантин. У кого-то получилась поэма, у кого-то сказка, у кого-то антиутопия.
реклама
23 Августа 2020

Александр Будберг

Журналист

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось...» Так начал Юрий Тынянов свою книгу о Грибоедове – с этого щелчка времени, за который не просто раздавили декабристов, а одна эпоха сменила другую.

Редко бывает, что можно осознать, выделить момент, когда одно время сменяет другое. Обычно эти процессы растянуты, занимают много дней. Хотя бывает как в декабре 1825-го. Или в марте 1953-го – время сменилось ровно за ту ночь после смерти «отца и учителя», когда Лаврентий Берия лично развез «врачей-убийц» из тюрьмы по домам.

А в этом году случилось чудо. Не было ни щелчка, ни постепенного перехода. Время не переломилось, а остановилось. И стояло больше двух месяцев. Как будто кто-то сделал на линейке жизни толстый шов, который надо пересекать.

Главный вопрос, который вольно или невольно задает себе каждый: за эти два-три месяца остановки времени жизнь изменится, перевернется или нет? Пойдет все по-новому или ляжет где лежало?

Этот вопрос висит в воздухе и для отдельных людей, и для городов, стран, человечества, в конце концов, которое пережило удивительный, небывалый совместный опыт.

Но ответить на этот вопрос прямо со шва времени невозможно. Роста не хватает, чтобы увидеть горизонт. Поэтому пока работают все гипотезы. Прагматики уверены, что если нефть будет стоить хотя бы от тридцати до сорока долларов, то перемен не будет. Романтики убеждены, что такое чудо не может не изменить все по факту того, что оно уже все изменило: посмотрите, как бурлит мир...

Те, у кого все было хорошо, которым нравилось, как все развивалось, куда текло время, несколько напуганы. А вдруг что-то таки изменится? Вдруг выяснится, что скрепы изрядно проржавели? Поэтому они отрицают факт пандемии (даже если сами болели) и ищут вселенские заговоры, бредят о чипировании и внедрении 5G. При этом стараются строго следовать мерам безопасности на тот случай, если опять все пойдет отлично.

Кому не нравился вектор движения, естественно, надеются, что колесо сломается, космос удлинит паузу. И за это время еще пара черных лебедей или Дейенерис Таргариен на своих драконах опустится на Москву-реку.

Кто-то, пытаясь опередить время и драконов, рвется вернуться точно в середину марта, словно ничего не было. Кто-то этого не хочет до тошноты.

Но будет как-то совсем не так – ни по-одному, ни по-другому. Все останется как было и невероятно изменится. Но понять и оценить масштабы мы сможем, только отойдя от этого шва.

А пока каждый может лишь оглянуться на себя и в оглушающей тишине возникшей паузы честно ответить: ему хорошо дома или нет, он хочет быть с человеком, который оказался рядом, или нет, он скучает по людям или прекрасно без них обходится, он готов учить китайский или с радостью займется милой деградацией? Короче, у каждого из нас есть шанс посмотреть на себя без шор ежедневной рутины. Посмотреть и по возможности честно сказать: нравится ему увиденное или нет? Надо что-то менять или в целом все хоть и не идеально, но неплохо? Стоит делать рывок или можно примириться с собой?

Есть удивительный шанс посмотреть на себя самого, как будто лежащего на стекле микроскопа, и решить: насколько ты хочешь измениться и как это надо сделать, чтобы получить больше радости от жизни? Постараться без страха стать чуть-чуть посимпатичнее. Для себя. Сумма этих миллиардов движений и даст тот вектор, который переместит всех в будущее.

реклама

Софико Шеварднадзе

Телеведущая

Говорят, пандемия – великий ускоритель. Она влияет на все: одно отмирает, другое рождается. В глобальном смысле в этом нет ничего удивительного, любой кризис подстегивает мировые процессы, но удивительно именно то, с какой скоростью и как фундаментально менялся наш образ мысли в течение последних четырех месяцев.

В самом начале мы не до конца понимали масштаба бедствия, и слова «самоизоляция», social distancing казались дикостью. Затем наступил локдаун, заставивший весь мир остановиться, и именно тогда появилось глубинное ощущение, что абсолютно ничто и никогда не будет прежним.

Потом – внезапно – мы к этому привыкли. Такова человеческая природа: в новой реальности мы приобрели новые привычки, жизнь все равно била ключом, хоть на некогда забитых машинами улицах неспешно прогуливались олени.

Дальше, кажется, всем все надоело: многим стало просто все равно и они были готовы переболеть, чтобы наконец-то получить эту справку о наличии антител и перестать уже сидеть дома.

И вот режим самоизоляции начали постепенно отменять. Аккуратно и по очереди открываются квартиры, дома, заведения, границы. Наступил момент, когда я вышла обратно в мир, вроде как не сильно изменившийся внешне, но при этом совсем не тот, который я знала несколько месяцев назад. Мир, где старые правила, скорее всего, уже не работают, а новых пока никто не придумал. Очень хорошо сказал мой друг – экономист: мы сейчас находимся в сердце урагана и – окаменевшие или как в замедленной съемке – наблюдаем, как громадная волна катится прямо на нас.

Хотелось бы избежать вездесущего пафоса по поводу полного переосмысления жизни, но это идеальное затишье перед идеальным штормом, и пока нас всех не накрыл девятый вал – это и есть та самая точка, то время, в котором надо нащупать почву для новых правил игры. Как минимум вывести свои. Я говорю об этом, потому что происходящее в мире напоминает компьютерную игру-стратегию: тебе просто не дают перейти на следующий уровень, пока ты не выполнишь миссию по поиску или констатации работающих правил.

И сценарий этой игры, в которой мы оказались, – не про старую Вселенную, где у всего есть свое имя и где конкретное добро борется с конкретным злом, а про новую, где навык адаптивности определяет переход на следующий уровень. «Человеческий мозг устроен так, что ничего страшнее неопределенности для него нет», – это сказала не я, а Татьяна Черниговская. Умение остаться не только человеком (что уже непросто), но остаться человеком свободным от предрассудков и предубеждений начнет определять, как ты будешь существовать и перемещаться в этом новом мире.

Пандемия – это по сути третья мировая война, только с невидимым врагом. И если пандемия-кризис ускоряет все процессы, то пандемия-война гипертрофирует все человеческие качества, вскрывает все социальные язвы и срывает все маски. Тот, кто во время локдауна понял, что эмпатия – жизненно важный навык, кто интуитивно начал «отшелушивать» все лишнее, уже продвинулся в игре, так как в новый мир неопределенности будет сложно вступать с лишним хламом и сухим сердцем. Нам всем придется идти по тонкому канату, и при любом колебании Вселенной легче будет нас сбросить, чем продолжать поддерживать.

Пожалуй, самое главное, что я поняла для себя, – это важность набившего оскомину слова «осознанность». Эта пандемия необычайно ярко иллюстрирует один из главных законов квантовой физики: все взаимосвязано. Вот на этом принципе в том числе базируется Вселенная, о правилах которой мы на самом деле забыли. Вселенная, которая не прощает смещения базовых понятий и ценностей.

Коронавирус на своем примере показал, что если не идти дальше с осознанием этих простых законов мироустройства, то следующее расщепление атома взорвет абсолютно все, что мы знаем и понимаем, а не отдельно взятые города и страны.

«Пандемия иллюстрирует один из главных законов квантовой физики: все взаимосвязано».

Елена Ремчукова

Издатель «Независимой газеты»

Я совершенно равнодушна к истории из учебников. Кто в каком году куда пошел, сразу забываю. Редко доверяю мемуарам. Зато очень люблю художественную правду. И думаю, что как написал Алексей Толстой в «Хождении по мукам», так все и происходило. Жизнь бурлаков на Волге была как у Репина на картине. А физики с лириками спорили, как в фильме «Девять дней одного года» Михаила Ромма.

Самое ценное и достоверное – в семейных рассказах. Со мной чаще всего говорила бабушка, у нее красивое купеческое имя Олимпиада Павловна. Про царя, НЭП, войну, эвакуацию. Рассказов было много, и фотографий тоже. На некоторых все молодые женщины наголо подстрижены.

– А почему вы лысые, баба Липа?

– А тогда был тиф, страшная болезнь. При нем голову бреют, от вшей. Многие умерли в эпидемию, но мы выжили.

И я думала, что могу представить себе всю череду тягот, выпавших людям в ХХ веке. А тут с коронавирусом случилась всего одна – эпидемия, настоящая. И до чего же это оказалось страшно – жить ничтожной мошкой под невидимым прицелом. И не знать, что делать. И чувствовать, как вся страна и мир переживают стресс, и надо противостоять этому коллективному стрессу. Даже двум стрессам – на входе и выходе.

Мои родные и близкие во время карантина вели себя спокойно и ответственно, работали, всем помогали. Фотографий людей в масках и защитных костюмах в облачном хранилище теперь море, будет о чем внукам рассказать. Я тоже старалась – была воплощенный разум и оптимизм – и вспоминала историю. «Тиф, чахотку, врагов, разруху победили. Ай да предки!» – часто думала я, искренне. Мой личный шанс прочувствовать предков и эта неожиданная близость с прошлым – мой эффект от эпидемии.

На этом фоне у меня был тихий всплеск собственной гражданской активности. «Поэт вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката» – все помнят Маяковского. Лучшие люди боролись в двадцатые годы с туберкулезом, насаждая культуру поведения в городе. И сумели, и надолго: в Москве моего детства не плевались на улице. Мусорили, да, кидали окурки и фантики. Но плеваться было неприлично. И я подумала в разгар эпидемии написать открытое письмо мэру Собянину. Что раз такой контроль, и масочный режим, и дисциплина со штрафами, то надо запретить плеваться на улице. Нужно штрафовать и стыдить тех, кто так бессовестно круглый год разносит заразу. Это исключительно разумно, раз уже мостовую поливают хлоркой.

Села писать, день писала, два писала. Очень трудно оказалось. Какой-то треш: женщина пишет, призывает хулиганов штрафовать за плевки на тротуаре, рассуждает про вирус на ботинках и собачьих лапах. Да и неприятно ассоциироваться с такой темой, если честно. Пока я тянула и подбирала изящные слова, карантин кончился. Уже и маски никто не проверяет, веселье, куда тут с лишними строгостями.

Но мне иногда жалко, что я спасовала. У Маяковского с командой получилось, да и сейчас идея вроде реалистичная. Ведь у нас на глазах все привыкли пропускать пешеходов на зебре и перестали гулять с бутылками пива. Надо только решиться начать действовать. Вот я придумала написать в журнал «Татлер». Говорят, его читают на самом верху.

Максим Виторган

Актер

Бог располагает. А человек покупает. Человек покупает нужное. Как ему кажется, нужное. Человеку кажется, что он точно знает, что ему нужно, и покупает это. Он покупает это за деньги, за время, за потраченные силы, за уделенное внимание, за шепот и за крик, за участие и одолжение, за насилие и даже иногда за прощение. Он покупает так много и так часто, что нет никакого смысла пытаться успеть прочитать постоянно обновляющийся список покупок на бесконечно ползущем из кассы чеке.

Человек покупает себе даже Бога, который располагает. Или то, что он называет этим словом. Лучшие платят за это своей верой. Худшие – чужой жизнью. Человек живет в огромном суперэгомаркете. Покупает свои эгопродукты. И все это ему нужно лишь для того, чтобы подтвердить свое существование. Подтвердить самому себе. Он жадно ищет собственное отражение в глазах собеседника, во вздохах восторга по собственному поводу или взглядах, полных ненависти, но обязательно направленных на него, в блеске бриллиантов или заявлениях о полном равнодушии к ним, в желании обмануть и в гордости от собственной праведности.

Люди делятся на тех, кто пишет посты, и тех, кто их комментирует. Пишущие изо всех сил подчеркивают свое превосходство над комментирующими, а те в свою очередь, не уступая в старании, обозначают собственную причастность, возвеличивая или низвергая. Человеку обязательно нужно видеть свою тень, падающую на землю, палубу, перрон. И даже дети у него порой рождаются как доказательство того, что он просто есть.

Человеку совсем недостаточно себя самого. Он не доверяет себе. И не может выйти из суперэгомаркета. Хотя, возможно, именно там и есть жизнь в самом прямом, простом и истинном ее проявлении. Не знаю, я сам не видел, наверняка сказать не могу.

«Простите, Максим, что перебью, – Ксения Соловьёва, главред «Татлера». – Все, о чем вы говорите, прекрасно, и теперь я понимаю, почему вы согласились написать для нас колонку. Но все это проблемы экзистенциального характера, а мы просили колонку про пандемию и ее последствия».

Да, спасибо, Ксения, вы правы. Попробую все это привязать к заявленной теме. Выступить в безответственной, но столь же красиво звучащей роли футуролога. Итак, мне кажется, что эти экзистенциальные вопросы будут все больше переползать в социальную сферу. И даже пара месяцев, проведенных в этом полукарантине, пока очень разбавленно и почти незаметно явили нам будущее. Человек остался наедине с самим собой и бросился отражаться в мире всеми доступными способами, впадать в депрессию, самоутверждаться за счет домашних.

В будущем человек столкнется с собственной невостребованностью. Профессий и процессов, которые могут проходить без его участия, все больше. Через десять-пятнадцать лет принципиально упадет спрос на водителей автомобилей (их таки заменят автопилоты). Кого еще ждет сокращение? Продавцов? Библиотекарей? Кассиров? Разнорабочих? Работников печати? Огромное количество людей потеряет возможность не только самореализации, но и самоидентификации.

Развитые экономические страны, конечно, будут обеспечивать достойный уровень жизни своих даже неработающих граждан. Но мы наконец воочию убедимся, что дело не только в деньгах. Нужно человеку еще что- то. «У них такие пособия! С жиру бесятся! Чего им еще не хватает?! Нам бы их проблемы!» – будет доноситься хор из стран, пристально следящих за развитыми экономически. И людям там по-прежнему будет чем заняться, решая проблемы выживания, а не жизни. А в Скандинавии и Японии тем временем будет рост самоубийств. А в США – протестные выступления граждан разных категорий по разным поводам.

Параллельно с этим возникнет расцвет искусств. Потому что – а что еще делать? Кстати, интересно, какой новый жанр после сериалов станет столь же мощным и самостоятельным? Знать бы ответ на этот вопрос! Опередить бы человечество! И войти в историю!

Потому что это, кажется, реальнее, чем найти выход из суперэгомаркета.

«Мы наконец воочию убедимся, что дело не только в деньгах».

Павел Осовцов

Пресс-атташе Bosco di Ciliegi

Если постараться и отмести в сторону трагедии людей и обвал экономики, то чем вообще были наши карантин и изоляция? Сначала показалось, что это скука, мука и разлука с друзьями и коллегами. Но быстро выяснилось, что изоляция всех людей дома – это счастье и находка, если мыслить математически. Сейчас объясню.

Допустим, есть математическое множество интересных людей, которым хочется общаться, узнавать мнение друг друга по важным вопросам, а с кем-то из них «обязательно надо познакомиться». Но свободное время для общения у этих интересных, светских и интеллектуальных людей весьма ограничено, в переводе на цифры – стремится к нулю. Да и как это общение происходило до изоляции? Забегаю на какое-нибудь открытие чего-нибудь – там уже, конечно, мой товарищ продюсер Cева Щербаков. Заметили друг друга, улыбаемся. Рады. Обнимаемся. Начинается разговор, в котором мы с разницей в долю секунды кричим друг другу одни и те же слова: «Привет! Как дела? Нормально! А ты как?» Он уже давно пришел, собирается на выход, а я только зашел – не общение это, а какие-то спертые эмоции радости от того, что «ну хотя бы встретились», никакого содержания.

А как мне было до карантина познакомиться, например, с кумиром детства Андреем Лошаком? Он либо на съемках очередного документального проекта, либо отсиживается дома – не поймаешь.

В той обычной, быстрой жизни общение и новые знакомства были роскошью, которой мы могли себя побаловать нечасто. И тут объявляют изоляцию. Неделю все приходили в себя, разбирались, как чего, ныли, выли и смирялись с заточением. Количество высвободившегося для общения времени в день выросло на триста– четыреста процентов. Желание появилось. Коллективное сознательное быстро выбрало главным способом публичной коммуникации друг с другом прямые эфиры в инстаграме, так как более простого подходящего инструмента просто не придумано.

Прямые эфиры стали делать абсолютно все селебрити и блогеры, потому что «надо что-то делать». Выглядело сумбурно: просто вместе пьют вино по видеосвязи, собирают свои сотни тысяч просмотров.

Я тогда придумал делать не болтовню, а полноценные интервью, с четким форматом разговора и афишей каждого выпуска, по-взрослому. Первыми позвал к себе проверенных товарищей и коллег из Bosco, а дальше само пошло. За месяц с небольшим я провел более сорока прямых эфиров, в которые пригласил интересных и важных для меня, самых разных людей. С писателем Сергеем Минаевым мы спорили о том, чей юмор круче – Романа Карцева или ютьюб-шоу «Что было дальше» (Сергей был за новую школу). Актриса Юлия Хлынина рассказала мне о своей первой работе в кол-центре, где платили бешеные для нее тогда тысячу рублей за смену. Пародист Михаил Грушевский признался, что в какой-то момент в одиночку озвучивал вообще всех героев программы «Куклы» на НТВ. Каждый вечер мы проводили вместе и полноценно: без суеты и шума мероприятия, заглушающего разговор, без необходимости кому-то из нас срочно убегать, просто вместе, по сути, на одной кухне. Ну когда еще такое будет, а?

Я позвал к себе в эфир Щербакова, с которым мы наконец спокойно, не торопясь, весь наш час обсуждали японских дизайнеров, тренды в спортивном маркетинге и современное искусство. Удалось заманить в эфир и Андрея Лошака, который изолировался где-то в лесу под Петербургом. Мои эфиры не смотрело много людей, обычно по сорок-пятьдесят человек. Но когда во время нашего с Лошаком эфира в комментарии пришел Юрий Дудь и написал: «Лошак – кумир и сила. Cчастлив, что он не продал честь и душу», стало приятно, что эфиры смотрят хорошие и понимающие люди. Их много никогда и не бывает.

Ближе к концу карантина я решил сыграть по-крупному. И пригласил в эфир своего отца (для этого мы установили ему инстаграм). Александр Авраамович – профессор философии, человек академического вида. Тему для эфира мы выбрали насущную: «Теории заговора о коронавирусной инфекции: чипирование, вышки 5G или биологическое оружие?» Всю эту чепуху профессиональный ученый, конечно, разбил в пух и прах. В комментариях ему рукоплескали, но папа их не читал, потому что был увлечен своей лекцией. Я внимательно слушал и улыбался.

Это было отличное время. Но только в том смысле, что мы снова смогли поговорить друг с другом и позвонить родителям. Надеюсь, эти практики мы себе оставим. А коронавирус пусть заканчивается, ну его.

Рената Литвинова

Актриса, сценарист, режиссер

Пандемия, наверное, будет уникальным и единственным опытом в жизни нас всех, когда просят, умоляют и приказывают не работать, а сидеть дома. Мечта Обломова, когда есть деньги и счастье обладать этим качеством – любить лениться и лежать.

Но я адски снующее существо. Мне не нравится быть раненой или как будто раненой – валяться на спине. Я сразу осознаю: вот именно так ко мне подкрадется моя смерть. А мне сейчас пока нельзя умирать, и... я вскакиваю.

За эти месяцы, к своему облегчению, я ни разу никуда не полетела – аэропорты давно возненавидела. Я почти всегда летела по работе или по делам семейным – отнюдь не на моря и океаны. Я пересмотрела все самые глупые фильмы из подборки «Аэрофлота» и связала четыре огромных шарфа за последние три месяца, и вдруг – наступила «великая пауза». Все перекрыли. В последний момент я вернулась из Парижа, за мной моя дочь Уля с рулонами тканей и бумаг... Мы засели в «гнездо». Потом из удушающей квартиры перебрались на дачу.

Скажу честно, я ждала, что заболею: я не мыла мешки с покупками и даже общалась, как выяснилось, с зараженными врачами-товарищами. Я все равно много общалась – обошла весь подъезд в поисках пожилых и одиноких. Вызывала на дом монтажера (он был поначалу в маске и задыхался), мы с ним продолжали монтировать очередное кино. Я стала писать две пьесы разом, бегать кроссы и видеть одни и те же лица. Я ни с кем ни разу не поругалась, а возлюбила их всех еще больше.

Но как-то на улице мне встретился мужчина – он пил водку прямо из бутылки. Проходя мимо, он сказал мне: «Я больше никогда к тебе не вернусь!..», но потом, присмотревшись, добавил: «А, это не ты...» Потом он несколько раз оборачивался на меня, словно сомневаясь.

К чему я клоню. Улицы были пустынными, дел и обязательств у меня особенно не было, в голове стало прозрачно и спокойно, словно в вазе, в которой всегда чистая вода. Я практически мечтала, чтобы карантин не заканчивался как можно дольше, чтобы я успела дописать все свои тексты и домонтировать все свои серии, как вдруг стала краем глаза, в основном на улице, видеть женщину. То далеко в переулке, то через стекло закрытого кафе. Она была одета в мои цветные платья, и в общем-то это была тоже я.

Я боялась ее догнать, товарищ рядом ее тоже видел и был испуган. Ко мне вернулись сны, я регулярно их смотрела по ночам. Я переехала на дачу – там не было прохожих, улиц и витрин, но по вечерам в ход шло шампанское – чтобы писать. Никак не получается вести здоровый образ жизни: сто чашек чая, кофе, много сердец внутри груди, которые стучат, потом бессонница. Всему своя плата.

И как-то утром, зайдя в свою спальню на втором этаже, я увидела себя – спящую в кровати, в моей рваной на плечах пижаме. Я «вторая» даже дышала. Я бросилась вниз с грохотом, всех разбудила. Мы долго прислушивались – там наверху кто-то ходил. Взяв палку, поднялись наверх – окно было раскрыто. Около него стояла моя кошка Душечка и на кого-то там смотрела. В окне раскачивались сосны и лил дождь.

И карантин уже закончился, и женщина эта пропала, и дача опустела (было решено с нее съехать), и навалилась куча житейских, вполне реальных переживаний.

Но этим вирусом я все-таки сумела заразиться – и у него была вот такая форма и течение болезни. Я так мечтала им заразиться, и мое желание было выполнено. Восточные вирусы тоже любят смотреть истории.

«Общение необходимо, чтобы думать. Но иногда совершенно необходимо остаться в тишине».

Ольга Свиблова

Директор Мультимедиа Арт Музея

Ощущения за три месяца самоизоляции несколько раз менялись. Название созданного на карантине проекта Тимофея Парщикова – Sad. OK. Super. – довольно точно передает динамику мысли в это непростое, но интересное время. Непростое, потому что было тревожно: за близких, за сотрудников, за посетителей музея до того, как музей закрылся, и после того, как он открылся. OK – потому что в конце концов надо было собраться и самоопределиться в изменившейся реальности. Когда работа перешла на удаленку, я нащупывала стратегии создания новых типов онлайн-контента и привыкала к новым формам общения: зуму, прямым эфирам. Super – потому что в какой-то момент закрутились креативные процессы. Перестроилась деятельность команды, моя деятельность, деятельность Школы Родченко и в какой-то степени нашего портала Russiainphoto. Открылись новые горизонты. И уже частично ясны направления, в которых мы работаем сегодня и которые будем развивать завтра.

Мы вплотную подошли к тому, что планируем уже много лет, – к практической подготовке триеннале Art For a Future, которую откроем в 2021 году, когда музею исполнится двадцать пять лет. В свой юбилей мы не будем подводить итоги – подводить итоги скучно. А смотреть вперед, искать новые формы в жизни музея и следующие витки развития современного искусства, которое всегда отражает и опережает реальность, – интересно. И да, значительная часть реальности сейчас ушла в онлайн.

Что касается меня лично, то физическая изоляция на мне не отразилась никак. Хотя нет, она была благотворна. Моя работа – это постоянное общение с огромным количеством людей. Что энергетически непросто. И с целью восстановления внутренней энергетики я всегда делала паузы для физической изоляции. Первый раз – в четырнадцать лет, когда после школьных летних экспедиций (а училась я в чудесной математической школе No 444) почувствовала, что переобщалась и с друзьями, и с любимыми преподавателями. Мне удалось уговорить родителей впервые оставить меня на бабушкиной даче, избушке на курьих ножках в Болшево, совершенно одну. Спасибо маме и папе – они в меня поверили и честно уехали в отпуск. Деньги я потратила сразу же, потому что сделала двоюродной сестре подарок на свадьбу. Осталось ровно столько, чтобы купить на месяц заварки для чифиря и сухарей «Осенних», посыпанных сахаром. Я читала, думала, куда поступать, учила стихи. Потом, в течение двадцати трех лет счастливой жизни с моим французским мужем Оливье Мораном, мы сбегали на Камарг, болота на юге Франции. Там абсолютно дикая природа, и в маленьком плавучем домике мы могли спрятаться от людей и молчать вдвоем.

На самоизоляции молчать мне не удавалось, так как привычный ритм двенадцати-четырнадцатичасового рабочего времени стал еще более интенсивным. Параллельно приходилось – не плача уже, а смеясь – решать проблему Школы Родченко: после холодного залива и горячего залива там прорвало еще и канализацию. Увы, это цена, которую директор музея платит за счастье минут креативной работы.

Общение необходимо, чтобы думать. Но иногда совершенно необходимо остаться в тишине. Я снова вспоминаю строчки Вознесенского, которые учила тогда на даче в Болшево: «Тишины хочу, тишины... Нервы, что ли, обожжены...» Надеюсь, что в новых реалиях, к которым мы постепенно привыкаем, мне удастся самоорганизоваться так, чтобы у меня появилась возможность включать иногда эту прекрасную, столь необходимую мне тишину.

Теги

Фото:Иллюстрации: Евдокия Харитонович

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует