Раввин Александр Борода — про реконструкцию Еврейского музея и свой внезапный развод

Раввин синагоги в Жуковке Александр Борода отправил Еврейский музей на многомиллионную реконструкцию, готовится порадовать Москву Рембрандтом и впервые комментирует свой внезапный развод.
Раввин Александр Борода — про реконструкцию Еврейского музея и свой внезапный развод

Трое в комнате: я, раввин Александр Моисеевич Борода и святой дух Романа Аркадьевича Абрамовича. Как Александр Моисеевич, президент Федерации еврейских общин России, главный раввин еврейского религиозно-культурного центра «Жуковка», член Общественной палаты, гендиректор Еврейского музея и центра толерантности, убеждает форбсов-коллекционеров давать работы на выставки? «Мы не убеждаем. Предлагаем – они соглашаются, потому что любят наш музей. Роман Аркадьевич всегда давал». Кто спонсирует реконструкцию Еврейского музея? Роман Аркадьевич. Перевел все четыреста миллионов рублей.

Проект реконструкции Бахметьевского гаража разработало бюро «Меганом» Юрия Григоряна, создателя «Барвиха Luxury Village» и универмага «Цветной». Если все пойдет по проекту, Еврейский музей имеет шансы превратиться в конкурента Пушкинскому и Третьяковке. В Марьиной Роще появится галерея с климат-контролем, чтобы можно было выставлять живопись мирового уровня. Расширятся лекционные пространства, будет телескопическая трибуна, которая сможет превращать царь-гараж Мельникова–Шухова в удобное двухуровневое пространство. Найдется, наконец, на этих необъятных просторах место для кинопоказов. Многострадальная библиотека Шнеерсона обретет, может, и не вечный, но покой в специально спроектированных по современным стандартам помещениях. «Всю вентиляцию, все эти машины, которые съедали метров пятьсот стратегической площади, уберут под землю, – воодушевленно рассказывает Александр Моисеевич. – Каждый раз, когда мы делали большие проекты, нам очень тяжело это давалось, требовало больших строительных усилий. Работам дорогих художников нужны особые условия. А у нас проходили выставки, страховая стоимость которых доходила до миллиарда долларов. Надо было постоянно вкладывать деньги в перестройку, закрывать постоянную экспозицию. Теперь будем открыты всегда».

Раввин Александр Борода в Еврейском музее и центре толерантности.

Реконструкцию начали весной, закончить собираются в октябре, если где-нибудь не решит стать ньюсмейкером очередная летучая мышь, Роман Аркадьевич не утратит интереса к искусству или Провидение не явит себя еще каким-нибудь ветхозаветным способом. Перестройка, впрочем, не помешала подготовиться к выставке «Маленькое» искусство». Ее открыли 27 мая. До самого сентября можно будет увидеть невиданных Левитана, Поленова, Серова, Серебрякову, Врубеля из частных и государственных собраний. Почти полторы сотни работ, которые обычно продолжают отбывать пожизненный срок в запасниках после того, как кураторы отберут на свои выставки-блокбастеры их более удачливых сокамерниц. Увидеть свет божий этому маленькому искусству чаще всего мешает не качество исполнения, а именно размер. У отечественного зрителя в крови – позволять русским классикам смотреть на себя сверху вниз. Он выстраивается ради этого в очереди и даже, случается, в приступе стокгольмского синдрома ломает ворота.

Однако для Еврейского музея и центра толерантности размер не имеет значения. Зато, как можно догадаться, ему важно дать шанс тем, кто не слишком удачлив. У каждого ведь свое гетто. Гетто маленького искусства – запасники. «Для нас очень важно показывать то, что в Москве не выставляли раньше, – рассказывает Борода. – Москвичи не пойдут второй раз на одно и то же. Ну и есть разница между тем, что мы хотим получить, и тем, что нам дадут. Вот мы и нашли одну из форм – маленькие шедевры известных художников».

Когда у тебя в попечительском совете заседают Абрамович, Блаватник, Вексельберг, Клячин, Гуцериев и даже целый Антон Эдуардович Вайно, это действительно только одна из форм. В следующем году в Еврейском музее будут показывать Рембрандта. Пока все в силе и дело даже не в пандемии, а в российско-голландских отношениях, которые, как рассказывает Александр Моисеевич, сейчас переживают один из худших этапов. «Культурный обмен фактически остановлен. Надеюсь, все удастся, Рембрандт давно не выставлялся. Мы делаем этот проект с Эрмитажем – у них есть работы, и голландцы нам предоставляют. Почему Рембрандт? У него есть еврейская тема, он работал в Еврейском квартале. Мы всегда пытаемся найти синергию нашего музея с тем, что выставляем».

Поиски синергии обходятся в шесть миллионов долларов ежегодно, причем это «не считая временных экспозиций». Деньги выделяют самые трепетные попечители. Некоторые дают еще под конкретную, близкую сердцу выставку. Есть и эндаумент-фонд, собирающий и инвестирующий деньги для будущего развития. Интересуюсь, сколько музею нужно для счастья – не еврейского, а полноценного. «Хотеть можно и миллиард, – улыбается Борода. – Хорошо сказал Лен Блаватник: в эндаумент-фонд все скидываются одинаково, но дело сдвигается, когда кто-то умирает и оставляет наследство. У нашего фонда два учредителя – Виктор Вексельберг и Лен Блаватник. Мы ежегодно проводим вечера, на которых собираем деньги. Я могу ошибиться, но в фонде сейчас, кажется, около пятнадцати миллионов долларов, и они дают дивиденды. В 2020-м мы их ощутимо почувствовали. В 2021-м хотим сделать вечер фонда международным».

С Владимиром Путиным на открытии Московского 3 еврейского общинного центра, 2000.

Поиски синергии обходятся музею в шесть миллионов долларов ежегодно.

Сам раввин, ставший музейщиком, за восемь лет существования своей институции прошел такой же большой путь. Хотя человек, каждый Шаббат расшифровывающий прихожанам Тору, наверное, должен с первого взгляда на концептуализм понимать, что хотел нам сказать художник. Борода улыбается и вспоминает, как в 2010-м пришел на выставку Марка Ротко в свой ангар, который тогда назывался «Гаражом» Даши Жуковой. «Я ходил, смотрел, а потом спросил охранника: «Вот ты что-то видишь?» – «Только, – говорит, – когда устал и голодный. А так нет». Такое искусство сложно понять, но я начал вникать. Прочитал биографию Ротко, узнал, что его «полосы» – это продолжение «Черного квадрата»: важна не художественная составляющая, а концептуально изложенная позиция в дискуссии с другими художниками. Это некая форма выражения своих мыслей, поэтому к концептуальному искусству надо относиться по-другому. Не все это понимают. Как в анекдоте: «Пять раз внук музейного сторожа портил «Черный квадрат» Малевича, и каждый раз сторож к утру его восстанавливал».

Но дома-то у него точно висит что-то человеческое, в жанре «если ненароком взглянешь в Шаббат, не согрешишь из-за того, что пришлось поработать умом»? «Дома у меня искусства почти нет, – отвечает Борода. – Его еще надо правильно повесить. Ну и потом я не могу себе его позволить». К слову, живет он здесь же, в Жуковке, в десятке метров от синагоги, в которой служит.

Его «суперидея – очереди в Еврейский музей, как на Серова в Третьяковке». Шучу, что этому могло бы способствовать открытие на улице Образцова станции метро с выходом в кассы. Если Метрострой не идет к Еврейскому центру, надо, чтобы Еврейский центр пришел к Метрострою. Построил же Араз Агаларов сам себе станцию. А тут целый попечительский совет. «Метро – хорошая задача, возможно, достижимая, – отвечает Борода. – Но к нам ведь ходят не только и не столько ради Левитана или еще какого-то прекрасного искусства. Люди идут в Еврейский музей и центр толерантности. Мы делали опрос: после посещения нашего музея 80% детей хотят привести родителей, а из числа этих родителей 40% готовы пойти. Огромная очередь в Еврейский музей и центр толерантности – это некое изменение сознания. Для меня это одна из важнейших целей. А выставки – это не цель, скорее средство».

На стройке Еврейского религиозно-культурного центра «Жуковка», 2014.

О метро мы тут не ради красного словца. После службы в армии (в морской авиации) Борода, сын московских инженеров, окончил Всесоюзный заочный политехнический институт по специальности «маркшейдерское дело» и строил метро: станции «Коньково», «Теплый Стан», «Алтуфьево» и наше с ним милое, родное «Бибирево». Получил даже от Юрия Лужкова звание «Почетный строитель города Москвы». «Метро – это очень полезно, – с улыбкой вспоминает Александр Моисеевич. – Мне нравилось строить метро. Это созидательная работа. Меня тогда и в религию тянуло потому, что в общине тоже было время созидания. Люди, которые хотели в Израиль, уехали, синагога была пустая. И постепенно, шаг за шагом складывалась община. Это приносило мне чисто эмоциональное удовлетворение. Как от стройки. Но в том, чтобы развивать общину, было больше смысла: метро улучшает жизнь людей, но не дает идеологического удовлетворения. А религия дает и наполняет жизнь смыслом».

Cвое еврейство в советское время он не скрывал, но и «никуда не лез, не пытался поступить туда, где были квоты, не пытался устроиться на работу туда, где были ограничения на прием». «Я прекрасно понимал лимиты и не лез туда, где есть риски. У других людей было много разочарований в жизни. Государство достаточно умело промывало мозги, и если ты не очень во все это верил, в тебе возникал вакуум. Человек должен иметь какие-то ориентиры, ответы на вопросы, что хорошо, а что плохо. Отталкиваться хотя бы даже от Уголовного кодекса. Это и в наше время никуда не делось. Идеологию сейчас пытаются сформировать за счет СМИ, кино, но я думаю, что религия лучше отвечает на эти вопросы».

Хотя, вероятно, не на все. Несколько лет назад, на пятом десятке Борода стал триатлонистом. «Вы в тренде: триатлон стал каким-то опиумом для героев «Татлера», – замечаю я. «Когда я к нему пришел, то не знал, модно это или не модно, – отвечает Александр Моисеевич. – Я десять лет назад научился ездить на велосипеде, и мне это понравилось. Стал с друзьями кататься. И вот в какой-то момент мне Леонид Казинец (председатель правления корпорации «Баркли». – Прим. «Татлера») говорит: «Не хочешь попробовать триатлон? Там надо еще проплыть и пробежать». Мне стало интересно».

Настолько, что пятидесятидвухлетний московский раввин уже дважды одолел дистанцию half ironman (70,3 мили), а в следующем году собирается покорить полную (140 миль). «Мне триатлон нравится тем, что это в целом драйв, – говорит Александр Моисеевич. – Но еще и некое испытание, а это очень полезно, это формирует волю. Соревнуешься с собой, по тем параметрам, по которым сам хочешь. Это мощнейшая борьба. Азарт никуда не денешь, двадцать тебе или пятьдесят».

На соревнованиях по триатлону, 2019.

Именно этот, с позволения сказать, азарт и сделал раввина Бороду героем «Татлера». В прошлом году страстный Александр Моисеевич внезапно взорвал телеграм тем, что развелся с женой Хавой на пороге серебряной свадьбы. Она, дочь отказников-эмигрантов из Киева, выросшая в Калифорнии, переехала ради него в Москву, родила пятерых детей. Телеграмный партком на пару дней даже забросил такие богоугодные дела, как изучение инстаграмных мудростей Анастасии Решетовой и тайн семейной жизни Аланы Мамаевой.

«Некоторые думали, что раввин не может развестись, – комментирует Александр Моисеевич. – Зато теперь знают: не важно, раввин или не раввин, законы иудаизма одинаковы для всех».

Говорю, что сейчас он, вероятно, лучше понимает тех своих подопечных, кто все эти годы приходил к нему со словами «Ребе, я решил развестись. Что же делать с футбольным клубом в Монако?». «Развод – это самая крайняя мера, к которой нужно прибегать, – объясняет Борода. – Я бы даже сказал, что в моей жизни это было самое большое поражение. Мы прожили двадцать три года, мы оба бились, чтобы не было этого ежедневного дискомфорта. Когда люди ко мне приходят с какими-то семейными конфликтами, я говорю: надо сделать все, чтобы семья существовала, находить общие точки, снимать противоречия. Но если все же надо разводиться, это должно быть решение, о котором ты никогда не пожалеешь. Такой минимальный несгораемый остаток. Вот будет у тебя все плохо, ты скажешь себе: «Все ужасно, но о том, что я развелся, я не жалею, потому что там было еще хуже». Это минимальная база, которая должна быть, чтобы люди приняли решение о разводе. А в ином случае надо искать компромисс. Это нехорошая жизнь, когда люди находятся в системном конфликте. Наши отношения с женой постепенно ухудшались и пришли к логическому завершению. Причем это было известно всем вокруг, и дети знали и понимали. Нельзя сказать, что кто-то в этом виноват. Чаще всего, как в нашем случае, дело просто в том, что люди слишком разные».

«Некоторые думали, что раввин не может развестись. Теперь знают: закон един для всех».

С нынешней женой Борода познакомился в синагоге. У Инны Никитиной «свой бизнес, она всю жизнь занимается цветами». «Я просто знал, что она приятный симпатичный человек. А когда женился на Инне, понял, что это совершенно другое наполнение семьи и жизни в целом. Я даже не знаю, всем ли так везет. Это удача, если ты находишь человека, который на сто процентов тебе подходит, по всем критериям нравится, внешне и внутренне. Раввин, не раввин – это не имеет никакого отношения».

Свадьбу отпраздновали в начале 2020-го. «Друзья шутят сейчас: «Мы знаем одну семью, для которой прошлый год был хорошим», – рассказывает Борода. Перед свадьбой Инна взяла имя Сара. А после создала при синагоге в Жуковке Еврейский женский клуб, его представили публике во время мартовского концерта Дениса Мацуева в Еврейском центре.

У раввинской четы теперь на двоих восемь детей. Младшие девочки Эмили и Тойба живут вместе с ними, старшие дочери – «самостоятельные люди, успешные студентки». Старший сын счастливо женат на дочери эмигрантов, живущих в Торонто, стал отцом, недавно переехал в Москву и вскоре возглавит новый еврейский центр в Сколково. Второй сын учился за границей, в 2020-м женился, живет в Израиле. Третий «то в институт поступал, то еще что-то, сейчас обустраивается в Америке»: «Он музыкант, и вообще у него много начинаний, – говорит папа. – Но ему надо на что-то жить в другой стране, поэтому он сейчас работает менеджером в медицинской компании». Четвертый сын получил диплом раввина и учится в московской бизнес-школе.

Самую маленькую, семимесячную Тойбу назвали в честь тети Александра Моисеевича. «Тетя умерла четыре года назад, мы с ней жили всю жизнь, и мне хотелось сохранить о ней память, – рассказывает Борода. – Имя очень редкое, чисто идишское: «тойба» переводится как «голубка». Звучит необычно, но меня меньше всего волнует обычность или необычность».

Фото: Егор Заика, ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА. Стиль: Юка Вижгородская. Ассистент фотографа: Иван Вахляев/Bold Moscow. Ассистент стилиста: Хабиб Сулейманов. Продюсер: Надежда Бунда. Ассистент продюсера: Алиса Лапшина.