1. Главная
  2. Герои
Герои

Писательница Марина Степнова о материнстве и предательстве в романе «Сад»

Свой четвертый роман, который — хоть и ловко притворяется литературой XIX века — весь пропитан проблемами и вопросами современных родителей, Марина Степнова писала почти 9 лет. За это время она запустила несколько курсов по писательству и стала мамой — так книга до краев наполнилась темой материнства, детства и бесконечных родительских страхов. Самые сильные из них с Мариной обсудила медиаменеджер и в прошлом шеф-редактор gq.ru Оксана Смирнова.
реклама
22 Ноября 2020

Читателю, который еще не знаком с вашими романами, с какого вы бы советовали начинать?

Наверное, правильнее всего начинать с последней книжки, с «Сада». И дальше, если читателю понравится одна книга — а бывает такое, что ну не нравится и второго шанса он мне, скорее всего, уже не даст, — продолжать в обратной хронологии, от самого последнего романа подбираясь к первому, «Хирургу».

Какие темы в «Саду» были для вас самыми увлекательными и важными?

Первая — это тема свободы. Мне как глубоко несвободному человеку было страшно интересно в этом разбираться. Вторая тема — это детство и родительство. Я подумала: «А давайте вот это нынешнее осознанное родительство с этим "все можно", "я тебя люблю и принимаю тебя каким угодно" вставим в XIX век, где детей абсолютно по-другому воспитывали (особенно девочек), и посмотрим, что из этого выйдет». Поскольку я изначально очень хотела написать роман, который притворяется историческим, а на самом деле будет современным, эта тема легла сюда необыкновенно хорошо. Для родителей, особенно для молодых мам и пап, у кого дети маленькие, книжки современнее, судя по отзывам, просто не бывает. Причем мнения очень и очень полярные. Одна из моих подруг, дочке которой семь лет, когда прочитала роман еще в рукописи, как-то так глядя в сторону, сказала: «Боже, не дай Бог, вырастить такую Тусю». Я говорю: «Ой, да, правда. Как я тебя понимаю». А другая моя подруга, тоже очень близкая, у нее, правда, мальчик, уже довольно большой, сказала о той же Тусе: «Вот это и есть настоящая женщина. Такая и должна быть. По крайней мере, она точно знает, чего она хочет». И я подумала: «Окей, отлично. Я сделала свою работу». Потому что каждый воспринимает главную героиню ровно так, как хочет ее воспринимать.

И была третья, очень важная для меня, тема — предательства. Не могла о ней не сказать. Это очень интересное и страшное явление. Абсолютно во все времена во всех культурах предательство порицается — нету такой культуры, где говорили бы предателю, что он молодец, и давали бы ему конфету и лауреатское звание. При этом люди, как правило, находят миллионы поводов и способов свои собственные предательства оправдать. Другое дело век XIX, когда понятие чести имело вес, особенно для мужчин. Это было тяжелое слово, ко многому обязывало, и люди реально шли на смерть, чтобы смыть предательство, потому что мыслили себя в контексте рода: личный позор ложился на весь твой род. Сейчас подумаешь: «Господи, дедушки, бабушки померли давно — простят, смирятся», — а тогда другое было дело. И мне было очень, очень интересно покрутить тему предательства. В книге так или иначе предательство совершают почти все герои, как это ни странно.

реклама
Марина Степнова

Марина Степнова

Давайте определимся с терминологией. Что вы подразумеваете под свободой? Какие вопросы в теме свободы вас больше всего волновали?

Границы. Меня больше всего волнуют границы, потому что, как известно, наша свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека. Есть люди, которые стремятся границы своей личной свободы расширить до бесконечности. Как правило, это люди счастливые, сильные, это люди, которые прут напролом, потому что они так хотят. У них есть цель. Она может быть благородной, неблагородной, любой, это может быть цель колбасу купить без очереди или спасти человечество от рака — неважно. Человек на пути к этой цели совершает действия в свою пользу, оберегая свою свободу действовать, говорить, получить и так далее.

А есть люди, у которых эта свобода микроскопическая, как раз потому что кругом свободы всех остальных. Как правило, с этими людьми приятно общаться, по большей части это эмпаты, конечно, которые просто интуитивно не хотят сделать никому больно или дискомфортно, и всегда за свой счет. Как правило, быть таким человеком не очень приятно, а общаться с таким человеком и иметь его рядом — большое удовольствие.

Мы сейчас воспитываем детей, и в романе девочку Тусю воспитывают так же, в свободе от условностей и светских, и условностей тогдашнего воспитания, которое требовало от ребенка быть удобным для взрослого. Мы живем в царстве детей и домашних животных, когда ради котиков и младенчиков засираем инстаграм, тратим сумасшедшие деньги на игрушки, которые чего-то не очень им нужны, гонки на собственных самолюбиях устраиваем, платим за образование 10 миллионов рублей в год и покупаем бриллиантовые брошки своим собачкам и кошечкам. Мы все это делаем, потому что считаем, что должны дать им самое лучшее, они должны вырасти в любви, в свободе, должны самореализоваться.

Почему-то между свободой и самореализацией сейчас стоит знак равенства, хотя любой человек, который хоть что-то в своей жизни сотворил (музыку, книжку, картину, что угодно) скажет вам, что чем больше несвободы вокруг, тем лучше творить, тем сильнее нажим снаружи, тем больше свободы у тебя внутри.

И сейчас очень много внимания этой свободе внешней уделяется. Меня это немного пугает, потому что мне кажется, что дети, которые вырастут, нас не обрадуют. Хотя, может, обрадуют. Может, это я пессимист и ухаю, как старая сова, но вот меня воспитывали довольно строго, с большим количеством ограничений.

У нас в детстве было как в старой советской шутке, когда приходят гости, и ребенку маленькому вручают тарелку с пирожными или конфетами, он обходит всех гостей, все берут конфеты и пирожные, а ему достается последнее. Современный ребенок по умолчанию сжирает всю тарелку, и после этого все гости обсуждают его диатез.

Понятно, что меня очень любили родители. Да вообще большинство родителей детей своих любят. Хотя не все мамы любят своих детей сразу. Некоторые любят очень не сразу. Но всегда есть претензии к родителям, их миллион. «Почему ты так воспитывала?» — спрашиваю маму. Мама подумала и сказала: «Больше всего на свете я не хотела вырастить из вас, — из меня и брата, — эгоистиков». И я подумала: «Вот черт! Это была отличная цель. Отличная цель». Правда. И теперь я все время думаю: «А мне как правильно? Вырастить не эгоистика или эгоистика? Что будет лучше для нее, для всех остальных?» Вырастить ребенка асоциальным, так, чтобы ему только с самим собой было хорошо? Или социальным, и тогда ему с самим собой будет плохо? Вот эта точка соприкосновения личной свободы и социума, других свобод, где она? Где эта граница должна проходить, чтобы было нормально всем: и человеку, и людям вокруг? Когда я попыталась смоделировать в книге этот эксперимент, выросло не очень славное существо.

Вы находите какой-то ответ на этот вопрос, где эта точка, где эта граница?

Нет. Не нахожу, к сожалению. Чтобы написать роман, нужен как раз такой вопрос, который волнует, беспокоит, чешется. Но, к сожалению, в конце ответ не гарантирован. Я не получила ответа. Только напугала себя еще больше.

А кто это вообще решает, как правильней? Ребенок выросший? Социум, который смотрит на выросшего ребенка? Такие же мамы?

Вот это идеальный вопрос, потому что ответ будет не один. Ребенок, когда вырастет, скажет: «Спасибо, мама». Или: «Мама, что ты наделала?» И люди вокруг тоже скажут: «Вот надо же, какой хороший человек вырос!» или «Боже, что вот это вот было? Пожалуйста, пристрелите это немедленно, чтобы оно среди нас не появлялось». Я не знаю, как правильно, кто будет оценивать. Это минное поле. То, что ты делаешь для ребенка сейчас, имеет отдаленные последствия, которые ты не можешь предсказать. В этом страх. Вообще быть родителем — это испытывать страх и чувство вины почти без остановки.

Какие страхи?

Начиная от банальных, обычных страхов всех родителей: упадет, украдут, попадет под машину, обожжется, обидят, будут дразнить. Что будет, когда он вырастет, будет ли счастлив, будет ли хорошим человеком, найдет ли других хороших людей, найдет ли хорошую работу, которая будет нравиться? И до даже не страха, а такой боли, что все равно самые тяжелые моменты в своей жизни мой ребенок пройдет один. И, скорее всего, я не узнаю об этом, она мне не скажет или скажет потом, потому что дети не любят говорить родителям, мамам, когда им плохо: чем старше становятся, тем меньше говорят. И эту кашу ты бесконечно перемешиваешь в голове, она там у тебя булькает, густая, жуткая. И ты понимаешь, что практически ни на что не можешь повлиять.

Даже на «не упал» не можешь повлиять, потому что она идет, ты ее за руку держишь, и вдруг бэмц — коленка всмятку. И это, конечно, самая маленькая потеря, потому что коленку разбитую ты поцелуешь, перевяжешь. А все остальное… Не поцелуешь и не перевяжешь всю ее жизнь. А хочется. И это я еще не #онажемать, я еще сохраняю чувство юмора, воспитываю, ограничиваю, говорю «нет».

Писательница Марина Степнова и журналист Оксана Смирнова

Писательница Марина Степнова и журналист Оксана Смирнова

Получается, что тема материнства, она настолько богатая, что еще на парочку романов хватит.

Это неисчерпаемо. Это безумие не имеет границ. Это, конечно, совершенно переворачивающее сознание женщины событие. Ничто никогда не меняло мою жизнь так, как появление ребенка. Но надо сказать, что я взрослая уже мамой-то стала. Может, было бы мне 20 лет, я меньше заморачивалась об отдаленных последствиях.

А до появления Маруси вы как-то предполагали, что материнство может дать столько поводов для книг?

Меня тема детства и материнства интересовала всегда. Скорее детства. Это очень важный этап. У меня было очень счастливое детство. Такое абсолютно румяное, набоковское, довольно строгое с педагогической точки зрения, но меня очень любили, мной занимались. Поэтому меня всегда очень интересовало — на контрасте — детство несчастное. А каково это, когда по-другому? Поэтому у многих героев моих детство без любви или детство несчастное. Если говорить о «Саде», то тут детство полное любви, абсолютно идеальное не привело к каким-то результатам, которыми, скажем так, хотелось бы похвастаться.

Чего вы больше всего боялись, когда писали книжку? Кроме страхов за будущее Маруси.

Боялась ее никогда не закончить. Это первый страх. Я писала ее почти 9 лет и думала, что это невозможно уже, сил никаких нет. И в конечном итоге я просто остановила эту книжку. Будет вторая. Не продолжение, а именно второй роман с теми же героями годы спустя.

А второй страх связан с тем, что в романе очень много игры с литературой XIX века. И я боялась, что меня будут сразу бить палкой по голове: «Как ты посмела в это все играть?! Кто ты такая, чтобы с этим играть?» Но пока, по первым отзывам, наоборот, именно эта игра в русскую классическую литературу XIX века читателю и нравится. И слава Богу, потому что я, в общем, этого и хотела — чтобы им нравилось.

А зачем эта игра? Она больше для читателя или больше вот для вас?

Дело в том, что русская литература XIX века, золотая, классическая, Пушкин, Достоевский, Чехов, Толстой, вот прямо сейчас, на наших глазах они все уходят в небытие, становятся архаикой. Они превращаются в пищу для специалистов. Это абсолютно естественный процесс, который происходит с каждой литературой раз в 200 лет, она уходит в прошлое. Ну вот есть русская литература XVIII века, вполне грандиозная. Вы можете себе представить живого человека, вменяемого, не филолога, не историка литературы, который будет зачитываться Третьяковским, Кантемиром, Сумароковым, Ломоносовым? Нет! Для того, чтобы это читать и понимать, нужны специальные знания, нужно специальное образование. Когда-то русская литература XIX века была — и очень долго — вполне живой, актуальной. И даже детей в школе ею мучали, и даже дети в этом многое понимали, а уж обыкновенный читатель этим и питался, и наслаждался. А сейчас многим читателям уже непонятно это все. Не потому что они тупые, а потому что стилистически, ритмически, дидактически — как угодно — жизнь изменилась настолько, что на полном серьезе сейчас для удовольствия читать русскую литературу XIX века может все меньше и меньше людей. Это объективная данность, это как стареть и умирать. Но от этого мне все равно грустно. И поэтому я хотела и написала роман, который притворяется романом XIX века.

И когда говорят: «Ой, какая хорошая книжка», — я думаю: «Вы не меня хвалите». Это русская литература XIX века божественная, которую я просто адаптировала к веку XXI.

Конечно, этот роман не мог быть написан тогда, и события эти не могли произойти, и ритм был другой, и мораль была бы другая, и манера письма была бы другая — все было бы другое. Это современный роман с современной проблематикой, с современным языком, просто помещенный в рамки XIX века. Тем более, что тот период, о котором я пишу, он еще и похож на наше время. Это такой момент, когда «золотой век» закончился и вдруг общество и государство оказались на разных планетах, страшно недовольные друг другом. И государство такое: «Мы для вас то и се, а вы, гады!» И общество: «А че? А мы тебе и то, и се, а ты нам, государство, вот какую козью рожку показало?» И это очень похоже на то, что происходит сейчас, когда взаимное недовольство растет и крепнет. Это даже не недовольство, а такие обиды, потому что все считают, что вот выложились по полной, сделали друг для друга все, что могли, и при этом каждая сторона все равно обижена.

Марина, а вам не кажется, что вот эта декорация XIX века с проблематикой нынешней — это очень богатая почва для экранизации?

Да, безусловно. Но как человек, который пишет сценарии, знает кинопроизводство, в курсе, как это происходит, я вам могу сказать: это баснословно дорогой фильм. Я не уверена, что сейчас подходящее время. Посмотрим. Понимаете, экранизация — это большое чудо. Хороших экранизаций очень мало. И не то, что плохо снимают — снимают по-всякому, и, как правило, все очень стараются. Дело в том, что экранизируют книги по большей части уже популярные, полюбившиеся читателю, и у каждого из нас в голове есть свой образ главного героя. Своя Лолита, своя Анна Каренина, своя Наташа Ростова, и несовпадение бывает болезненным. Вот как я люблю набоковскую «Лолиту», но ни одну экранизацию я не могу смотреть, это невыносимо. Лолита — не такая. Я сама знаю, какая Лолита, она у меня в голове. Именно поэтому я, как правило, говорю «нет» на предложения об экранизации, потому что понимаю: будет экранизация удачной или нет, зависит даже не от усилия огромного количества людей, а просто от какой-то комбинации случайностей и везения.

Почему так долго писалась книга? Так много времени нужно было, чтобы изучить все детали того века?

Это вовсе не потому, что я 9 лет убивалась и писала ежедневно — просто я медленно работаю, не умею быстро. Я тягучка. Конечно, можно было гораздо быстрее, умей я писать сразу так хорошо, как хочется. Но я так не умею: мне и после миллиона правок все равно не так хорошо, как хочется. Опять же рождение ребенка выбило меня из седла на достаточно продолжительное время, потому что когда у тебя грудной ребенок, ты не очень понимаешь, день или ночь сейчас, особенно первые 3 месяца. Ты себе не принадлежишь, особенно первый год, когда ты просто контейнер обслуживающий. Тем не менее дети как-то умудряются быть при всем при том батарейками невероятными. Столько сил, сколько дает тебе ребенок, не дает ничто другое, я других таких источников, пожалуй, не знаю. Думаю, что это биологический какой-то эволюционный механизм, иначе на третий день все бы детей пришибали, потому что это и физически, и эмоционально тяжело.

Вы говорите, будет вторая книжка с теми же персонажами. Когда?

Это жестокий вопрос. Я постараюсь, чтоб не через 9 лет.

Фото:архив пресс-службы

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует