Как сладкий сон: колонка Александра Добровинского

Александр Добровинский вспоминает, что делал в парижской кондитерской. С юридической точки зрения все чисто, но такое не забывается.
Как сладкий сон колонка Александра Добровинского

– Если у вас есть вопросы, я с удовольствием отвечу.

Тут же над толпой выскочила рука в браслете.

– А романтические отношения могут быть с неизвестным человеком? Вот если людей ничего не связывает, кроме... Как это сказать точнее... ну, вы понимаете. И они даже едва знакомы. Бывает такое?

– Конечно, бывает! Но еще важнее, что огромное количество женщин об этом как раз и мечтают. Давайте поговорим на следующей лекции. Таким образом наш цикл «Отношения» продолжится. Хорошо? Доброго вам вечера.

Все начали расходиться. В опустевшем зале клуба «Табу» осталась хозяйка браслета.

– Александр Андреевич, мне очень важно, чтобы вы мне привели один пример того, о чем вы говорили. Но из жизни. Я умоляю. Я не хочу ошибиться. Пожалуйста. Прошу вас.

...Рано утром раздался звонок.

– Встречаемся около «круглой точки». Теоретически я выйду от косметолога и подойду к террасе в Drugstore Publicis от двенадцати до двенадцати тридцати. Поедем в Carette. Или нет, давай сегодня в Angelina. Ты съешь, именно съешь, а не выпьешь свой горячий шоколад, в торжественной обстановке получишь две с половиной тысячи калорий в зад и по тысяче в бока, расскажешь мне, какой ты хороший сын, я тебе поверю, и ты отвезешь меня домой.

Это был наш милый обычай. Раз в неделю я приглашал маму в одно из дорогих парижских кафе, где собирались остатки «старой Франции» и где еще царила не тронутая новой демократией атмосфера буржуазного лоска и бриллиантов со шляпами.

Шел самый конец семидесятых. Будучи всего пять лет назад советским человеком, на первые заработанные деньги я, естественно, купил дорогущую машину со сползающей куда-то за мою спину крышей и честно считал, что мир принадлежит нам с «мерседесом». Мама любила, чтобы на свидание с ней Саша приходил прилично одетым. Как и положено матерям ее национальности, она с умилением смотрела на своего сына и с мелкими паузами давала глобальные советы, как надо или не надо жить, а затем более детальные – о том, с кем, когда и зачем.

Постепенно начиналась осень. Сентябрь в Париже обычно теплый и какой-то уютный. По крайней мере, в тот год это было именно так. Горожане, вернувшиеся из отпусков, были полны летним отдыхом и освоенными вдали от дома курортными романами. Ласковые лучи солнца вместе с бокалом терпкого Saint-Émilion грели тело, как любовь – сердце, а объятия любимого человека – душу. Не случайно осень, согласно французским канонам, начинается только 21 сентября. Вот почему из гаража я выехал с открытым верхом в компании очаровательной Чары – маминой любимой сверхпородистой французской бульдожки, которая обожала иногда провести пару дней с мужчиной вдали от маминых сюсю-­мусю. Чаре очень нравилась классическая музыка, и мы слушали в машине Рахманинова – Второй концерт для фортепиано с оркестром, затем, конечно же, сонату для виолончели и фортепиано. Кантату «Весна» на стихи Некрасова Чара недолюбливала. Она тут же начинала чавкать и пукать. Одновременно. Мне тоже стихи Некрасова не нравились, но я, в отличие от маминой собаки, был более сдержан в эмоциональных проявлениях такого рода.

От моего дома до Rond-Point (площадь практически посередине Елисейских Полей, название которой переводится на русский язык как «круглая точка») ехать было не более десяти минут. Интересный французский язык: круглая точка есть, а круглых идиотов нет. Хотя их в стране намного больше, чем площадей. Мне повезло, и я довольно быстро припарковался у самой террасы кафе. В то время Drugstore представлял собой одно из популярных парижских заведений. Это был конгломерат книжного магазина, аптеки, магазина гаджетов, люксовой кулинарии и кафе с рестораном. Место было центральное и привлекало как многочисленных туристов, так и местных обитателей.

«Франсуаза! Немедленно возьмите что-нибудь в рот и замолчите».

Мамы пока не было видно, Рахманинова было хоро­шо слышно, собаку Чару на соседнем сиденье было заметно, а делать мне было пока нечего. Я посмотрел на малюсенькое заднее сиденье, нашел там вчерашнюю Financial Times и в поисках чего-нибудь интересного начал листать страницы газеты цвета армянского персика. Вся картина, а именно: автомобиль, прилично одетый очкарик, собака в красном шейном платке в белый горошек вместо ошейника и мудреные биржевые колонки в руках в отражении витрин напротив – выглядела довольно телкосъемно. Подтверждение этому было явлено быстро. Первой подошла немка и, положив две гири пятого размера на немецкую же дверцу, попросила прикурить. Продолжения диалога не последовало. Затем какая-то бледная спирохета, стряхнув с себя комплимент, обратила внимание на Чару. Мы с собакой остались к спирохете равнодушны. Пробегавшая мимо кучеряшка бросила мне по-французски: «Постой здесь еще сорок минут, я обязательно вернусь» – и испарилась в толпе. Наблюдавший за происходящим элегантный старикан с сигарой, проходя мимо автомобиля, остановился и, показывая сигарой на Financial Times, тихо сказал: «Для того, что вы задумали, мне кажется, это все-таки лишнее...» Я поблагодарил месье за совет. Опытного в делах человека видно сразу.

«Уж климакс близится, а Германа все нет», – шутил «Мосфильм» на съемках «Пиковой дамы». Я посмотрел на часы: мама здорово опаздывала. Удивительно, но телефонная будка рядом с припаркованной машиной обошлась в своей жизни без вандалов. Мамина горничная (большая любительница поговорить) на мой вопрос, не передавала ли мне что-нибудь хозяйка, ответила утвердительно, а затем начала пересказывать свою жизнь. В деталях. Сначала о бывшем муже номер один, потом о бывшем муже номер два, затем о впечатляющем количестве несостоявшихся мужей. Если б у меня был калашников, я бы их перебил всех, а так пришлось перебить только ее, и то просьбой: «Франсуаза! Немедленно возьмите что-нибудь в рот и замолчите. Яблоко, печенье, что хотите. Жуйте и без воспоминаний о былом говорите, что просила передать мне мадам?» Выяснилось, что мадам случайно встретила подругу юности из России и пошла с ней гулять. Извиняется за кидок и предлагает сегодня поужинать всем вместе. Просит позвонить часов в семь.

Вернувшись в машину, я включил свою любимую «Аппассионату» ЛГБТ (ЛюдвиГ ван БеТ...), под нее хорошо воображается. Надо было придумать, что делать до вечера, как занять себя чем-нибудь полезным. И как раз в этот момент около меня остановилась она...

– Do you speak English?

Конечно, я «дую». Еще как. При виде такой девушки любой бы «дул». Волнистая, волнительная шатенка в солнечных очках на голове, а голова, в свою очередь, на сумасшедшей фигуре, джинсы и свитер RL, по-моему, на голое тело. Могу поспорить, что у нее голубые глаза.

– I am looking for Louvre Museum. Be so kind and indicate me direction, please.

Очаровательный носик слегка дергался от вранья. «Что б кто так жил, как ты ищешь Лувр», – сказали бы в солнечной Одессе.

– Вам повезло. Я в Лувре работаю гидом. На общественных началах. Все покажу и расскажу. Но сначала чашку горячего шоколада? В потрясающем старинном месте не для всех смертных...

Интересно, что в этот момент происходило с моим собственным носом?

«Не пропадать же заказанному для нас с мамой столику», – решил я и, как всегда, оказался прав.

Angelina. Этот чайный салон был историческим местом Парижа долгие годы – по многим причинам. В самом начале ХХ века австрийский кондитер Румпельмайер решил завоевать столицу Франции. Напротив сада Тюильри, под сводами нависающих над тротуаром домов улицы Риволи, он открыл свое заведение, очаровав снобирующий иностранцев Париж изумительным горячим шоколадом, кстати, как черным, так и белым. В кафе Rumpelmayer подавали «лучшие взбитые сливки в мире» и удивляли публику пирожным «Монблан», при взгляде на которое клиент сразу набирал лишних полкило, ни на секунду не пожалев об этом. Рядом, практически в пятидесяти метрах, находилась, да и находится сейчас, одна из лучших гостиниц Парижа – Hotel Le Meurice. Этот отель был основан в 1771 году, а в это здание переехал в 1835-м. В сороковых годах ХХ века там обосновалась одна серьезная и не очень симпатичная немецкая фирма под названием «штаб немецкого коменданта Парижа». Понятно, что немецкие «работники» «Мёриса» облюбовали близкое им по духу австрийское кафе в соседнем доме. Вешалка, еще недавно принимавшая котелки и цилиндры, наполнилась серыми и черными шинелями с плетеными погонами и нефранцузскими словами благодарности типа «данке шон» и «битте зер». Историю русской эмигрантки Ольги, красавицы-гардеробщицы, работавшей пять лет оккупации Парижа дворянскими тонкими пальцами по карманам шинелей и оставленным портфелям и таким образом снабжавшей подполье важнейшей информацией, до сих пор помнят историки. Ольга, арестованная за две недели до освобождения Парижа, стала одним из символов французского Сопротивления.

После войны салон по понятным причинам стал пользоваться дурной славой и финансово прозябал. Хозяева были вынуждены продать второй этаж Союзу африканских государств, который сначала пытался сделать там свой клуб, а потом, отчаявшись, просто сдавал второй этаж в аренду тем же хозяевам. В середине шестидесятых годов некая предприимчивая дама Анжелина выкупила увядающий салон и принялась возрождать в нем шик и атмосферу прошлого. Как ни странно, это ей быстро удалось. Да еще как! Сегодня Angelina – одно из редчайших мест в Париже, куда каждый день стоит очередь туристов, а в конце семидесятых там было по-другому. «Все течет, все из меня...» – сказал как-то дедушка, покупая капли от насморка. В память о перипетиях ХХ века в чайном салоне мирно соседствуют три надписи: мозаичная Rumpelmayer на полу, большая вывеска Angelina и где-то вдали мелки­ми буквами – Maison d’Afrique (Дом Африки).

Вот приблизительно то, что я рассказал Джени, сидя за столом в знаменитых стенах. Американка же почти не говорила. Она молча выпила свои три бокала шампанского, допила один мой и, чуть улыбаясь, смотрела на меня огромными, вправду голубыми глазами. Чара под столом выпрашивала у сына моей мамы печенье и наконец выпросила.

Говорить особенно было не о чем. На мои вопросы девушка отвечала односложно или уклончиво. Разговор никак не клеился. Я попросил счет и предложил прогуляться.

«Пойдем в гостиницу. Любую. Которая ближе. Хоть в эту, гестаповскую».

Ответ был неожиданным, даже слегка обескураживающим: «Пойдем в гостиницу. Любую. Которая ближе. Хоть в эту, гестаповскую». «Может быть, ко мне домой?» – «Нет, так не интересно. Хочу в гостиницу».

Вышколенный, все понимающий портье принял как должное мое стеснительное «нет» относительно багажа, взял с меня деньги за сутки, втюхал дорогущий люксовый номер, добавил пятьдесят франков за собаку и уголком рта спросил, не желаю ли я, чтобы мне подняли в номер шампанское и фрукты.

Что вам сказать? Это были сказочные четыре часа. Без деталей. Можете сами додумать. Или как-нибудь расскажу, хотя зачем? Честное слово, от пережитого можно было сойти с ума. Поверьте на слово. Мы вышли из отеля опьяненными чувством любви, молодостью, Парижем и сексом. А американская туристка в белом свитере – еще и шампанским с шоколадом. Обняв меня за шею, Джени прошептала на ухо шершавыми губами, что должна отойти на пару часов к родственникам, и мы договорились встретиться в половине девятого в баре гостиницы.

Я позвонил маме, извинился, что не смогу пойти с ней на ужин, переоделся дома, накормил Чару и к восьми тридцати приехал обратно в Le Meurice. В полпервого ночи в баре остался я один. В час ночи бар закрыли. В двадцать минут второго меня вежливо попросили на фиг уйти и включили пылесос. Я поднялся к себе в номер в надежде, что Джени придет туда. «Наверное, что-то случилось или что-то задержало. Родственники? Полиция? Потеряла визитную карточку гостиницы?» – думал я, ворочаясь в уже знакомой постели.

Утром из нас двоих первой проснулась собака. Мы сходили пописать в королевский сад Тюильри напротив гостиницы и затем вернулись на завтрак.

Я ничего не знал о девушке. Только имя и только то, что она из Нью-Йорка. Короче, информации ноль. Странные чувства гуляли по разным частям тела: обида, злость на что-то, досада, непонимание, потерянность, разочарование, влюбленность, страсть, опустошение.

Все последовавшие сутки пронесшееся через меня дневное приключение не выходило из головы. Однако жизнь шла своим чередом, и неделю спустя я сидел напротив мамы все в той же «Анжелине» рядом с нашим с Джейн столиком. Мама рассказывала о близкой подруге, которую не видела вечность и которая эмигрировала из Союза пять или шесть лет назад. Я с грустью смотрел на столик рядом и слушал маму вполуха.

– Знаешь, где мы ужинали? В твоем любимом итальянском ресторанчике. Вообще, ты зря не пришел. Я бы познакомила тебя с Машиной дочкой. Красавица. Поверь мне. У вас бы ничего не получилось, но просто бы пообщались. Ой, я тебе такое расскажу! С ней приключилась в этот день дивная история. Она познакомилась на улице с каким-то французом. Тот сказал, что он гид и работает в Лувре. Они выпили где-то шампанского, и она затащила его в гостиницу. Говорит, такое было... как никогда в жизни. Так ты представляешь, она хотела прийти к нам на ужин на пять минут и готова была побежать к нему обратно. Даже плакала. Мы с Машкой ее с трудом отговорили. К тому же они улетали рано утром. Так еще эта дура старалась как можно меньше говорить с мужиком, чтобы «френч» не просек, что она из России, и не подумал бы, что она проститутка. Ты что-нибудь подобное слышал? В общем-то, у каждой женщины должно быть хотя бы раз в жизни вот такое четырехчасовое свидание с неизвестным мужчиной. Это же запомнится навсегда. Мы с Машей в один голос сказали: «Вернешься – все испортишь, сохрани тайну приключения, пусть останется как было». Что ты думаешь? Она утром мне позвонила перед вылетом и сказала: «Какая я все-таки дура, что вас вчера послушала». Романтично страшно. Мы прямо обзавидовались. Представляешь, а этот нищий гид из Лувра (что они там зарабатывают?), скорее всего, всю зарплату отдал за дорогущий отель. Редкость для француза, конечно. Вот она какая, любовь с первого, а страсть со второго взгляда! Милый парень, должно быть: какую-то дворняжку курносую с собой все время таскает...

– Как ее зовут, мама? – почти шепотом спросил я.

– Ты что, заболел? Я же только что сказала. Мою подругу зовут Маша. Или ты про ее дочь? Дочь зовут Женя. А что?