1. Главная
  2. Герои
Герои

Как миллиардер Александр Клячин стал коллекционером среднеазиатских халатов

1 октября в ГМИИ им. А. С. Пушкина открылась выставка «Восточный джаз», на которой владелец «Метрополя» представил свои текстильные драгоценности из иката.
реклама
№10 Октябрь 2019
Материал
из журнала
1 Октября 2019

День был неурочным, и двери двухэтажного особняка, построенного некогда Саввой Морозовым в центре Бухары, неподалеку от площади Ляби-хауз, были закрыты. Но не так плотно, как могло показаться. В Азии, особенно Средней, всегда есть способы открыть любые двери, и наш проводник Фируз знал один из них. Мимо сонного охранника, через двор, заставленный ведрами с краской, через заднее крыльцо, по залам в состоянии перманентного ремонта мы прошли на второй этаж, в художественную галерею Бухарского музея. Электричества не было, и портреты сподвижников эмира в ярких одеждах надо было рассматривать при скудном свете, пробивавшемся сквозь давно не мытые окна. Впрочем, свету в узбекском доме положено быть тусклым. Солнце, краски – все это снаружи, внутри – полумрак, дающий ощущение прохлады.

Глаза быстро привыкли, и картины перестали казаться темными. Наоборот, холсты будто начали светиться. Фамилии художников были сплошь русскими: Нехлюдов, Курзин, Дмитриев, Холодов, Беньков. Работы Павла Бенькова выделялись, особенно «Бухарский чиновник», написанный в начале тридцатых, когда ни эмира, ни его сановников, ни старой Бухары уже не существовало. Но халаты, слишком богатые, чтобы строить в них социализм, а потому попрятанные по сундукам и так сохраненные, можно было найти и рассмотреть. Художнику хватало воображения на то, чтобы одеть в них своих героев. Краски Бухары на картинах Павла Бенькова проявлялись, как на цветных фотографиях Прокудина--Горского, сделанных за четверть века до того.

У «Бухарского чиновника» товарищ мой Александр, до того обсуждавший с Фирузом учение Бахауддина аль-Бухари, средневекового богослова, основавшего суфийский орден Накшбанди, остановился и, рассмотрев роскошный наряд вельможи, сказал: «У меня есть такой же». «Беньков?» – переспросил я. «Нет, – ответил товарищ, – халат. Вернее, халаты, я собираю их».

Так в особняке капиталиста и мецената Саввы Морозова я узнал, что у капиталиста и мецената Александра Клячина есть довольно странное увлечение: он коллекционирует узбекские икаты, точнее, сшитые из них халаты и платья.

Жена не видела смысла в коллекционировании красивых тряпочек.

реклама

Коллекция началась в конце восьмидесятых, когда Александр, студент географического факультета МГУ, стал ездить в тогда еще советскую Среднюю Азию. Не на полевые исследования и не в стройотряд, а за подержанными автомобилями. Перегоном старых «Жигулей» Клячин зарабатывал первые деньги: в Узбекистане и Таджикистане благодаря сухому климату «копейки» не разлагались на ржавчину и убитую резину, а оставались пригодными к использованию долгие годы. Эти машины покупали, перегоняли из Средней Азии в среднюю полосу и перепродавали с прибылью. Помимо «Жигулей» попадались какие-то красивые вещи: ковры, вышивки сюзане, халаты. Глаз они, конечно, радовали, но коммерческого интереса не представляли – выгоднее было по пути забить багажник ящиками дербентского коньяка. Впрочем, ковры-халаты отдавались чуть ли не даром. Начитанный студент легко представлял себе героев записок царских эмиссаров, уговорами и оружием присоединявших Среднюю Азию к империи, одетыми в эти халаты и попирающими эти ковры. Вот Насрулла, эмир Бухарского ханства, принимает во дворце в цитадели Арк подполковника Константина Бутенёва, горного инженера, будущего директора Петербургского технологического института, присланного из столицы на разведку природных ископаемых. Узор небесно-синего с золотом халата эмира продолжает рисунок бирюзовых изразцов, которыми украшен куриниш-хона, тронный зал. Подполковник передает эмиру письма и дары из России, получая взамен отрезы драгоценных тканей, которые велено отвезти царю. Разговор идет о восточной поэзии (ведь здесь, в цитадели, жили Фирдоуси и Омар Хайям) и о красоте неба, по образу которого украшен айван тронного зала и соткан халат правителя. Эмир выглядит довольным и расслабленным, и Бутенёв решается выполнить еще одну миссию: попросить правителя простить и отпустить британцев – полковника Стоддарта и капитана Конолли, – прибывших ранее с миссией из Лондона и заключенных под стражу по обвинению в шпионаже и неуважении к эмиру. Россия ведет с Британией сложную большую игру, призом в которой должна стать вся Средняя Азия, и маленькая любезность могла бы добавить Петербургу очков. Эмир, не меняясь в лице, выслушивает Бутенёва, но вместо ответа дарит чудесный халат, распоряжается всячески способствовать подполковнику и дает понять, что аудиенция завершена. Через несколько дней экспедиция Бутенёва отбывает, и в момент, когда хвост каравана скрывается за горизонтом, на воротах цитадели на пиках выставляются отрубленные головы британцев. Этот раунд большой игры остается за эмиром.

Примерно такие образы рождались в голове у скупщика автомобилей: перегоны были длинными, воображение – богатым, и запахи старой одежды и ковров, эта смесь пота, нафталина, пыли, которую не в силах перебить даже аромат купленных по пути дынь, служили топливом воображению. Эмиры, эмиссары, шпионы, завоеватели, все их игры – большие и маленькие – складывались в эпизоды сериала, герои которого наряжены в лощеные халаты и мундиры, чалмы и фуражки.

Отельер Александр Клячин в своем доме в Подмосковье.

Отельер Александр Клячин в своем доме в Подмосковье.

Тряпки, возможно, так и оставались бы тряпками, а не предметом коллекционирования, если бы Александр Клячин не поехал в Лондон – в гости к студенческому другу Йораму Горлицкому, ныне профессору Манчестерского университета, специалисту по истории Советского Союза. Дорис Горлицкая, мать Йорама, позвала юношей на обед. Выслушав рассказы Алекса об -Узбекистане, Дорис повела его показывать свои ткани, собранные по всему Шелковому пути: в Китае, Индии, Афганистане, Средней Азии. «Смотри, – и Горлицкая указала на знакомые по «Жигули» турам бухарские и хорезмские шелка, – за это коллекционеры готовы платить, это стоит -сотни и тысячи фунтов». И тут все встало на свои места, отдельные керамические плитки сложились в мозаику древних медресе, и следующая поездка в -Хиву уже не была исключительно авто-мобильной. Халат и платье XIX века были куплены, чтобы дать начало коллекции, в которой сейчас уже три сотни экземпляров.

Интересно, что Йорам, хоть и женился на внучке академика Лихачёва, к искусству остался равнодушным, а вот младший его брат Александр Горлицкий вырос в заметного художника. На Шелковом пути, который он изъездил вместе с матерью, он нашел свой источник вдохновения – не Среднюю Азию, а Раджастхан, точнее Удайпур. Впрочем, Раджастхан долго находился под влиянием выходцев из Ферганской долины – правителей из династии Бабуридов, потомков Бабура, основателя империи Великих Моголов. Именно в эпоху Моголов Удайпур стал центром живописной миниатюры, которая так очаровала Горлицкого. Одна из его мастерских как раз в Удайпуре, вторая – в Нью-Йорке.

Свою коллекцию Дорис (под псевдонимом Рип Рау) показывала в лондонском Музее Виктории и -Альберта двенадцать лет назад. Уровень выставки Central Asian Ikats from the Rau Collection уже тогда не показался Александру недостижимым. Во время автопробегов было найдено немало шедевров, а сколько их было найдено потом, когда появились деньги и разгорелась страсть к собирательству! Впрочем, она не превратила Александра Клячина в Гобсека: продешевить, продавая свои сокровища, он никогда не боялся, продавал много и активно. В лос-анджелесском музее LACMA, к примеру, с февраля по август шла выставка Power of Pattern: Central Asian Ikats from the David and Elizabeth Reisbord Collection, существенная часть экспонатов которой была приобретена Райсбордом именно у Клячина.

В таких сеансах купли-продажи оттачивался вкус, тренировался тот отдел мозга, который отвечает за отбор. Потому что настоящим коллекционером станет лишь тот, кто научится расставаться с хорошими, порой выдающимися вещами ради предметов, которые заполнят недостающие клеточки конкретно в его собрании. Коллекционер – тоже художник, и уникальный набор компонентов рождает (или не рождает) шедевр. Как в случае с Иваном Морозовым, к примеру. Или с Сергеем Щукиным. Оба ведь оказались гениями. Ведь так? Или же это чистая математика, умение работать с массивом данных, складывать, вычитать, применять алгоритмы и в конечном итоге сделать из своего увлечения бизнес? Думаю, тут важна комбинация физики и лирики. Если бы на первых порах, еще нуждаясь, Клячин не научился находить те предметы, которые можно продать, а продав, купить что-то, с чем расстаться нельзя, сегодняшней коллекции не было бы. Это сейчас он миллионщик, владелец «Метрополя» и десятков других гостиниц, бизнес-центров, попечитель Большого театра и может позволить себе не продавать разонравившиеся вещи. А в девяностых, особенно с появлением семьи и рождением дочери Насти и сына Ильи, все выглядело иначе. К тому же Татьяна, студенческая любовь, хоть и разделяла (и разделяет) чувства Александра к Средней Азии, смысла в коллекционировании пусть красивых, но тряпочек, тогда не видела. Только возможность продать их с прибылью умеряла ее скептический настрой.

Хозяин назвал невероятную цену. Клячин не стал спорить, просто спросил, есть ли еще халаты.

В Бухаре я взял у своего товарища Александра коллекционерский мастер-класс.

Насладившись портретами эмиров, мы снова преодолели музейную полосу препятствий и, покинув морозовский особняк, оказались на Ляби-хаузе у бронзового Ходжи Насреддина, сидящего на бронзовом ослике. Было жарко, но от хауза, рукотворного пруда, некогда снабжавшего караван-сараи питьевой водой, шла хоть какая-то прохлада. На площади я заметил антикварную лавку, и мы решили зайти.

Внутри лавка была тем, чем и должна была быть, – сонным царством и скопищем пыли. Ковры лежали в несколько слоев, серебряные украшения кочевников – грудами. Первый и подвальный этажи освещались тусклыми лампочками, мухи нехотя перелетали с окна на окно. В самой глубине магазина я заметил халат. Не такой, как на картинах Бенькова или Нехлюдова, а абсолютно минималистский: широкие, чуть расплывчатые фиолетовые полосы по белому фону. Я повесил бы такой на стену, продев длинную палку в рукава, или даже вышел бы в нем гулять по Токио. В общем, почувствовал, что нашел вещь, которая мне нужна и которую я хочу увезти с собой. О чем и сообщил Александру. «Вот видишь – и тебе нравится! Давай найдем хозяина».

Осмотр помещения ничего не дал – кроме нас в лавке были лишь мухи. Впрочем, после нескольких покашливаний, хлопков в ладоши и криков «эй!» из-за какой-то занавески появился парень. Цену халату он не знал, на вопрос, есть ли другие халаты, ответить не мог, а потому мы попросили привести хозяина. Ну или нас отвести к нему.

Парень схватил халат, и мы пошли вглубь начинающегося за углом старого еврейского квартала Бухары. Яхуди, местные евреи, почти поголовно эмигрировали, однако синагога – одна из многих некогда открытых здесь – для кого-то работала. Мы сделали еще несколько шагов, и парень, постучав, завел нас во двор. Вскоре появился и сам антиквар, потом его жена, а с ней – чай и вяленые абрикосы.

Хозяин посмотрел на нас, взвесил, будто собирался продавать на вес, халат на руке, потом откашлялся и назвал какую-то невероятную цену. С которой Клячин не стал спорить. Вместо этого он спросил, если ли еще халаты.

Понятно, что халаты нашлись: сна-ча-ла был открыт один скрипучий шкаф, потом, когда его содержимое Сашу не устроило, другой и третий. В последнем нашлось что-то, что Александра заинтересовало, и торг начался. О моем халате уже никто не вспоминал – он смешался с отобранными икатами, растворился в них; растворилась в них и его цена. В результате стороны нашли компромисс, и Клячин с антикваром ударили по рукам.

О коллекции я узнал лишь часом раньше, из чего она состоит, не представлял, а потому понять, насколько мой друг прав в выборе предметов, не мог. Мне нравились все купленные, но ровно так же мне нравились и многие из тех халатов, что были отставлены. Впрочем, если я спрашивал, Александр отвечал мне аргументированно: какие-то дублировали уже имеющиеся, иные казались недостаточно старыми, третьи не устраивали качеством, четвертые – откровенно завышенной ценой.

К концу спектакля Александр оказался обладателем дюжины новых чапанов, я – первого экземпляра своей будущей (возможно) коллекции. В принципе, я давно решил привозить из всех своих путешествий исключительно текстиль: он не бьется, почти не занимает места, его легко уложить в багаж и отвезти домой. А главное, он красиво потом лежит в специально отведенном для собрания тряпочек шкафу. Халаты никак не противоречат моим принципам, и первый не стал последним.

С сыном Ильей в Бухаре, 2015.

С сыном Ильей в Бухаре, 2015.

В Хиве, 2015.

В Хиве, 2015.

Вернувшись в Москву, я потребовал немедленно представить меня коллекции и в ближайшие выходные был приглашен в загородный дом – где-то по Рублево-Успенскому шоссе.

Халаты в доме начались буквально с порога. По краю большого пространства – шкафы с редкими книгами по истории Средней Азии и Кавказа и витрины, в одной из которых выставлено хивинское платье – первый осмысленно купленный элемент коллекции. На втором этаже в сооруженных для нее стеллажах – сама коллекция. От которой меня невозможно было оттащить в течение пары часов. Я и так знал, что бухарские и хорезмские икаты – это красиво, но в таком количестве они произвели ошеломляющее впечатление. Отдышавшись, проговорив все комплименты, я сказал Александру, что со всей этой красотой надо что-то делать, что собрание надо описать и выставить и что прятать его вот так по ящичкам нельзя. Ну и завертелось.

В Петербурге нам посчастливилось уговорить Елену Царёву, лучше всех на свете разбирающуюся в хитро-плетениях нитей среднеазиатского текстиля, взять на себя труд по описанию коллекции. Марина Лошак, директор Пушкинского музея и большой ценитель икатов, придумала выставку «Восточный джаз». С 1 октября по 17 нояб-ря в главном здании ГМИИ – «на основной оси» – халаты из собрания Александра Клячина будут экспонироваться параллельно с шедеврами европейской абстрактной живописи второй половины XX века: Матиссом, Вазарели, Фонтаной, Ротко. И да, художником выставки стал Патрик Уркад – некогда арт-директор французского Vogue, дизайнер всех выставок Карла Лагерфельда. Как-то быстро и эффектно все сложилось, остается лишь надеяться, что картины классиков не пропадут в тени живого искусства.

Фото:Tatler

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует