Быть знаменитым некрасиво: колонка Александра Добровинского

Адвокат Добровинский и его «Астон Мартин» тяжело переживают успех электросамоката.
Быть знаменитым некрасиво колонка Александра Добровинского

Это вы? Вот что можно ответить на такой вопрос? «Нет, это не я»? Или «Мне кажется, вы угадали – это он, а кто же еще? В смысле, он – это я»? Еще в конце мая вроде бы меня знали в светской Москве и более-менее на Рублевке. Хорошо, чуть-чуть где-нибудь еще. Ну коллекционер, ну лекции читает, на радио ведет популярную программу, в «Татлер» пишет, женщин разных защищает в судах, Киркорова опять же не дал обидеть французскому гастарбайтеру, в кино иногда снимается. А еще в очках и бабочке ходит. Короче, простой московский адвокат.

Однако уже к середине июня даже северный олень на Ямале знал, кто такой Александр Андреевич Добровинский, и, что самое интересное, за границей по каким-то причинам тоже все встревожились. Злые языки поговаривали, что мумия Тутанхамона уголками губ сказала проходящему мимо охраннику: «В Москву передай шифровку: «Андреич, держись».

Произошедшему были довольно веские предпосылки. Ранней весной, когда у всех нормальных существ разгуливается интерес к размножению, нас вместо этого прекрасного процесса посадили на карантин. Лишь изредка в московских переулках можно было встретить одичавших людей, словно иллюстрацию к старой советской песне «Только вижу – на улицах где-то одинокий гуляет гормон...», которые шли в масках за продуктами. СМИ душили новостями про коронавирус, блогеры выстраивали свои сумасшедшие версии, народ их, естественно, додумывал и приумножал, мужья и жены смотрели друг на друга в режиме самоизоляции и думали о том, о чем писать не стоит. Не было ни спорта, ни сплетен. Никого не интересующая Сирия и какая-то лажа в Америке особой почвы для эмоционального всплеска не давали. В народе накопилась потребность поорать, защитить, возненавидеть, поругаться, простить, обсудить, полюбить, посочувствовать, и выхода этим эмоциям не было. Ситуация становилась критической, чему свидетельствовало несколько звонков от обиженных мужей, которым вылили на голову борщ и унизили словесно, и из других семей, где втык получили дамы. Начиналась великая посткарантинная эпоха разводов, и офис тихонько приходил в себя. Назревали шквал раздела имущества и вечная проблема «отцы и дети», в буквальном значении этих слов. СМИ изголодались по скандалам, выдумкам и мытью костей настолько, что им уже было все равно, о чем писать. Нужен был предлог. Не очень важно какой.

И тут 8 июня случилась трагедия на Садовом кольце. Обо всех перипетиях трех месяцев, последовавших за этим вечером, о самом судебном процессе над Ефремовым, о городских сумасшедших около суда я расскажу в отдельной книге. Тут разговор не об этом. Речь идет о внезапно обрушившейся на меня всенародно-международной узнаваемости и во что это вылилось. Или, как говорили некоторые клиенты в девяностых, «надо понять, что получилось, типа, в натуре».

Все произошло внезапно и залпом. Как выстрел из дробовика. Совершенно нелепый вопрос «Это вы?» первый раз прозвучал сразу, в тот же день, когда я взялся за дело, в молодежном кафе на Большой Никитской улице, где я с нетерпением ждал свою дочь. Скосив глаз, я увидел, что вопрос прилетел от какой-то тощей курицы за соседним столом. Обернувшись на зов, я смог лицезреть слегка обглоданную куриную ножку и птицееда лет восьмидесяти со своей бабушкой. Думаю, что самым молодым из нас всех в этом молодежном кафе была покойница в тарелке. Пришлось что-то буркнуть в ответ на реплику о «вседозволенности пьяной богемы» и углубиться в газету. Вечером, когда я выходил из офиса, ко мне подошел дворник, который сообщил, что если бы в машине был не актер, а какой-нибудь таджик, то он давно уже сидел бы в тюрьме. Затем поблагодарил меня за «пиринципиалиность» и продолжил мести тротуар. Нагруженный комплиментом, я уехал на дачу.

Только до полудня было восемь интервью. Страна начинала сходить с ума. Следующие три дня в нашей приемной телекамеры всех каналов сменяли одна другую, а к вечеру возвращались снова, так как на той стороне кто-то что-то еще наврал. Чтобы пролезть без очереди и получить что-нибудь жарко-клюквенно-свеженькое, пронырливые продюсеры пытались давать ассистенткам мелкие взятки, а получая отказ, не унимались и приглашали в ресторан.

Вечером в вечно модном Semifreddo между севиче и осьминогом ко мне подсела светская дама, которую до этого я в глаза не видел, и, почему-то обращаясь на «ты», спросила: «Можно ли моей болонке сделать аборт, так как Дэйзи случайно забеременела от дворняжки?» В ответ на мои вспотевшие от удивления очки дама пояснила, что видела меня в новостях, где я так убедительно говорил, что она решила: я все знаю. Метрдотель посоветовал слупить с виновника аварии миллионов триста. Соседний стол попросил «не сажать Мишу больше чем на десять лет». Ошизев от происходящего, я попросил завернуть с собой осьминога и поехал высыпаться.

Утром около дачных ворот стояло десять камер и толпа журналистов. Дело об аварии на Садовом кольце было для них уже вторично, всем было интересно, на какой машине я поехал на работу и почему именно на этой. Через два часа в СМИ, как вести с фронта, появлялись новости о стоимости моего автомобиля и возрасте забора. Девушка из Перми прислала мне на почту свою фотографию в обнаженном виде с надписью «Люблю до гроба. Твоя Зося». Хейтеры желали мне провала, благожелатели – оглушительной победы. На каком-то помоечном портале шел разбор стоимости моей одежды. «Лоферы – тысяча двести евро, рубашка – триста пятьдесят, пиджак и брюки – две тысячи. Бывшая адвоката, с которой он встречался в начале семидесятых годов прошлого века, сообщила нам из дома престарелых под Парижем, что нижнее белье у него обычно шелковое или из крепдешина стоимостью в шесть тысяч рублей на распродаже».

Днем ассистенты держали в офисе осаду, так как мне еще надо было готовиться к суду и вообще работать.

На улице люди подходили фотографироваться и делать селфи. Некоторые просто показывали пальцем и махали рукой.

В СМИ все отошло на второй план: экономика, политика, Украина, санкции и COVID-19. Страна упивалась псевдоновостями и жила в преддверии суда и развязки. Мои автомобили стали самостоятельными героями журналистских новелл.

Смысл этого, кажется, навсегда останется для меня маленькой тайной. Но, видно, читающе-смотрящий обыватель был доволен и удовлетворен получаемой информацией. Хотя из всего прочитанного невозможно понять, почему именно к этому процессу я должен поменять парк своих машин и приобрести вместо, например, моего любимого кабриолета Aston Martin подержанную «Таврию».

«Можно ли моей болонке Дэйзи сделать аборт?». Я убедительно говорил по телевизору, и она решила, что я все знаю.

Чтобы хоть как-то сменить вектор обсуждения машин и костюмов, я решил на один день переместиться на электрический самокат.

Вечером на Цветном бульваре шла тренировка. Толпа человек в сорок подбадривала дядечку в костюме и бабочке, осваивавшего новый для себя вид транспортировки любимого тела. Все было очень даже хорошо, кроме тормоза. Я почему-то тормозил довольно резко. Болельщики принимали удар на себя, и тренировки продолжались. К одиннадцати вечера из-за хорошей погоды и знакомого лица с ­телеэкранов вокруг моей тренировочной базы собралась уже дивизия разного возраста и пола. Кто-то сгонял за пивом и картами, а прогуливающиеся собаки на поводке и без изрядно нервничали.

На следующий день я подъехал к ­зданию суда на самокате.

Толпа журналистов обезумела и рванула ко мне, сбивая друг друга с ног.

Мне казалось, что я был предельно понятен, но это только казалось.

– Господа журналисты! Я приехал сегодня на самокате, потому что мне надоело ваше обсуждение моих машин, ботинок и костюмов. Если вы хотите со мной разговаривать и задавать вопросы, говорите только по делу. Это ясно? Все уловили?

Вроде бы понятно сказал.

Толпа щелкала фотоаппаратами и дергала камерами.

Близко стоящая ко мне дева с микрофоном, выслушав тираду, проникновенно спросила:

– Александр Андреевич, а вы самокат напрокат брали или это ваш личный?

Хотелось выть на Луну, но было десять утра. Говорят, народ заслуживает именно то правительство, которое имеет в настоящий момент. Нет, это не так. Народ заслуживает именно те СМИ, которые морочат ему голову каждый день.

Еще через час не осталось ни одного таблоида без фотографии «Адвокат Александр Добровинский на самокате». Рядом, для сравнения, некоторые журналисты ставили фотографию премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона на аналогичном транспортном средстве.

Кто такой этот лохматый английский штымп рядом с адвокатом Добровинским, народ не знал и знать не хотел. Если до того по поводу дела громко не высказались только глухонемые, то теперь они тоже подключились к дискуссии. Хайпанули все, и остановить процесс было совершенно невозможно.

Когда я заходил в кафе, люди смолкали, оборачиваясь на пришельца из космоса в очках и бабочке, а потом начинали разом галдеть. По Камергерскому переулку ходить стало просто невозможно. Меня фотографировали исподтишка или вообще не стесняясь.

В торговом центре, куда я заехал по дороге на дачу купить капсулы с кофе, молоденькая продавщица, глядя на меня изумленными глазами, сказала: «Я думала, такие люди, как вы, кофе не покупают и по магазинам не ходят». Я съязвил, что, на ее удивление, я еще бреюсь каждый день и хожу в туалет. Ответ показался девушке таким смешным, что ее невозможно было остановить минут пять. Французы говорят: «Если девушка смеется над твоими шутками, она уже в твоей постели». Последнее, что я хотел в этот момент, – это кого-то в постели. Со мной и так каждую ночь ложилась вся страна. Она же, сладко потягиваясь, со мной и вставала, пинками выгоняя к репортерам.

Около суда начался Гайд-парк с отечественным уклоном. Идиоты всех мастей в изобилии, собаки, одетые в арестантскую робу, патлатые и хрипящие шизофреники со своими версиями произошедшего, шаманы, колдуны и просто зеваки. Сотни репортеров и телекамер. Складывалось впечатление, что в Пресненском суде столицы решается основная и, безусловно, главная проблема Российской Федерации. Все остальные задачи и вызовы давно выполнены на хорошо и отлично.

Наконец все закончилось. Вернее, я так думал. Любимая поставила мне за работу пять с плюсом, а выжать из нее комплимент всегда было очень трудно. Действительно, мне в этом процессе многое удалось, и я решил, что теперь смогу спокойно поиграть в гольф.

Но не тут-то было. С нами не справились ни ситуация в Республике Беларусь, ни отравленный оппозиционер, ни грядущие американские выборы.

Я уже практически не даю интервью, а они все пишут и пишут. Скоро начнется еще одно громкое дело, но затмит ли оно посткарантинный взрыв – трудно предположить. Одно могу сказать точно. В нашей стране латинская пословица Sic transit gloria mundi не работает. «Так проходит мирская слава»? Вы смеетесь? В России она приклеивается.

Фото: иллюстрация: екатерина матвеева