Герои

Алеся Кафельникова: «Моя публичная исповедь далась мне непросто»

Алеся Кафельникова вернулась из рехаба и рассказала о наркотиках, личной жизни, отношениях с отцом и надеждах на будущее. А главный редактор Tatler написала предисловие о том, почему это рассказ не только Леси, но и ее поколения — и важно его услышать.
реклама
07 Февраля 2018
Tatler
Tatler

Предисловие Ксении Соловьевой

Конечно же, я собиралась писать текст. Классический татлеровский лонгрид. Немножко репортажа, немножко цитат героини, немножко себя и много о том, что я обо всем этом думаю. Мне казалось, ответы из Алеси придется вытягивать клещами – в подобных случаях журналисты призывают на помощь все свое мастерство и, что называется, взбивают пену.

Алеся рассказывала без остановки два часа двадцать восемь минут. Иногда отвлекалась на греческий салат и латте. Местами говорила так эмоционально, что перекрикивала кофемашину в «Академии» в Бутиковском. Мне было страшно, что девушки за соседним столиком, которые Кафельникову явно узнали, нас подслушивают и ее откровения появятся в эфире раньше, чем в «Татлере». Местами Алеся переходила на шепот и смотрела куда-то мимо.

Через полчаса нашей так называемой беседы (за все интервью я задала пять вопросов) я поняла, что текста не будет. А будет монолог. Глянцевые журналы ведь чем занимаются? Сторителлингом. У меня в диктофоне была история жизни очень симпатичной мне девочки – такой, какой эту жизнь видит она сама.

Весной 2014-го Алеся впервые вошла ко мне в кабинет, собеседоваться для Бала дебютанток. Хорошенькая, сил нет. Уже тогда было видно, что своенравная. С ней была мама Маша, но мне сказали, что решает все папа. Женя Кафельников, мой кумир, легендарный теннисист. Roland Garros 1996-го, Australian Open 1999-го, Олимпиада 2000-го. Я помню его с Алесиной мамой на каком-то Кубке Кремля: он звезда, Маша – короткостриженая красотка, модель Modus Vivendis, в чем-то обтягивающем. Образцовая power couple конца 1990-х.

Наш бал Алесю зажег, вывел на светскую орбиту – поэтому в том, что с ней произошло, некоторые будут искать (и возможно, найдут) и нашу вину тоже. Мой сын, юноша младше Алеси на полгода, в нее влюбился еще до бала. Но тут же, к моему облегчению, ретировался. Наверное, испугался – слишком ярко она засияла. Зато моя дочь дебютанткой в белоснежном платье Dior была очарована. Встречая ее на каждом мероприятии, бежала обниматься. Алеся всегда была с ней недежурно приветлива и даже нежна. Мне тогда показалось, что этой девочке самой не хватает нежности.

На следующий бал – юбилейный, пятый – Алеся пришла уже со своим бойфрендом Никитой Новиковым. Помню, он тогда запретил Алесе танцевать с ее партнером по дебютному балу – танцовщиком из Большого театра – и вышел на паркет сам. Алеся была в красном с золотом Alexander Arutyunov с бесконечным шлейфом. Колонный зал вздрогнул. Инстаграм неистовствовал.

У нее завертелась карьера. Она открывала показы Терехова и Юдашкина, снималась для Edem и Kira Plastinina. Уехала в Лондон работать в Elite и постила оттуда убедительные тестовые снимки. Я ждала больших контрактов – по всем параметрам они были в пути, только бы характер не подвел. Но громкая модельная слава на Западе так и не случилась.

Алеся вернулась в Москву. Повзрослела. Стала встречаться с рэпером Фараоном. Я предложила им сняться для обложки нашего приложения Tatler Teen. «Ну какой мы Teen? – сказала Алеся. – Мы уже большие. Хотим в «Татлер». Конечно, мы их сфотографировали. В кровати. Ее – в трусах Dior, его – с голым торсом и татуировкой. Видео с той съемки, само собой, хайпануло.

По просьбе Алеси я познакомила Фараона со Шнуром, и они стали вместе работать. А потом до меня стали доноситься противоречивые сведения: то она сражается с анорексией, то снимается в кино, то лежит в реабилитационной клинике. Папа Женя вдруг разразился твитом о том, что он отец-неудачник, а его дочь – наркоманка. Мне хотелось верить, что твиттер кто-то взломал. Писали, что Алеся рассталась с Фараоном, потом – что они снова вместе, и в качестве доказательства приводили убедительный факт: в день рождения Алеси Глеб отменил концерт во время своего турне. Однажды она вдруг позвонила мне и со смехом рассказала, что ей предложили поучаствовать в шоу «Холостяк» – поехать на необитаемый остров. И пропала на несколько месяцев. Мне снова хотелось думать, что она на райском пляже, мажет кремом для загара Егора Крида. Бульварная пресса твердила обратное.

Двадцать третьего октября, ровно в свой день рождения, Алеся вернулась. Из рехаба. В «Академии» она сидела передо мной в голубых джинсах, коричневой водолазке со стразами и с черными клеверами Van Cleef & Arpels в ушах. Худая. Очень красивая. И очень искренняя.

Почему мне кажется важным оставить ее монолог таким, каким он был? Даже если это взгляд на мир сквозь ее собственную призму. Даже если местами она выглядит человеком, перед которым все виноваты? Этот ее рассказ – не столько о ней самой, сколько о ее поколении. А оно нуждается в том, чтобы его услышали. В чем мораль американского сериала «Тринадцать причин почему»? В том, что иногда к страшным поступкам нас подталкивает сущая мелочь: сплетня подружек, предательство бойфренда, равнодушие родителей.

Уверена, Женя Кафельников – очень хороший папа, даже в чем-то сумасшедший, без оглядки любящий свою дочь. Но я уверена и в том, что он человек железной дисциплины, как всякий великий спортсмен, – успела это хорошо узнать по пути в кандидаты в мастера спорта по теннису. У спортсменов есть понятные им меры воздействия на детей: внушение, запрет, ультиматум. Еще кредитная карточка и машина с водителем, которые можно, если что, отнять. Но ребенок – это тонкий инструмент, а не ракетка. И уж тем более не мяч.

Но главное – в нашем сумасшедшем мире иногда нет ни времени, ни желания быть психологом. Ты не понимаешь, почему вечно должен плести кружева. Казалось бы, все так просто: папа просит дочку хорошо себя вести, а в ответ готов подарить ей весь мир. Но девочке не нужен весь мир. Ей нужно лишь одно – право самой принимать решения, не всякое из которых, будем честны, способно понравиться даже нормальному папе.

Два года назад модель Адвоа Абоа дала интервью британскому Vogue. Рассказала, каково жить, когда тебя бесконечно оценивают. Когда ты обязан быть кем угодно, но не самим собой. О давлении модной индустрии. Призналась в том, что страдает от депрессии. Сообщила о попытке суицида. Ее история не похожа на те, к которым мы привыкли: сначала было падение, а взлет случился потом. Этой зимой Абоа снялась в рекламе Dior и Miu Miu, появилась на обложке первого номера Vogue UK, выпущенного новым модным главредом Эдвардом Эннинфулом, создала онлайн-платформу Girls Talk, где девушки трудной судьбы делятся своими историями. Мне очень хочется верить, что история Алеси тоже закончится хеппи-эндом.

реклама
Шелковый комбинезон, Ermanno Scervino; трусы, «Дикая Орхидея»; кожаные туфли, Michel Vivien.

Шелковый комбинезон, Ermanno Scervino; трусы, «Дикая Орхидея»; кожаные туфли, Michel Vivien.

Рассказ Алеси Кафельниковой

Вы спросите, как я живу после рехаба? Рассказываю. Встаю в семь тридцать. Чищу зубы, варю овсянку на молоке, кладу в нее шесть таблеток сахарозаменителя, быстро ем и вылетаю из дома. В девять я уже в спортклубе. Первая тренировка силовая – кроссфит или TRX. Через час – растяжка. Вот это мне реально нравится. За полтора месяца я села на шпагат. Продольный, поперечный – какой хотите. После спорта еду перекусить (если папина девушка не сделала мне с собой еду). Потом мчу на конюшню. Коня, с которым я занимаюсь, зовут Катакис Бой. Он коричневый, вестфалец. С конями я всю жизнь ладила лучше, чем с людьми.

После возвращения в Москву и вообще в нормальную жизнь я поняла: меня спасет только режим. Режим – это альтернатива употреблению. Без режима я становлюсь безалаберной. Ведь знаете, как бывает? Сначала не заправил постель, потом не почистил зубы, дальше лень есть кашу, идти на тренировку, неохота писать самоанализ – мой врач из Санкт-Петербурга просит писать про себя каждый день. Все в жизни начинает сыпаться без режима.

Родители развелись, когда мне был год. До шести лет я жила в Сочи с бабушкой и дедушкой, и только потом папа забрал меня к себе в Москву и отдал в правильную арбатскую школу № 1234. С детства меня постоянно контролировали и внушали, что мир и люди вокруг небезопасны. Гулять одной нельзя, у школы всегда ждут няня и водитель. Няня, можно не позорить меня перед ребятами и не кричать: «Алеся, давай домой! Быстро иди в машину!»? Нет, нельзя! Это было такое унижение, что мне пришлось научиться врать. Уроков семь, а не шесть – лишь бы они не стояли у дверей с этими воплями. С возрастом я становилась закрытой и нелюдимой. Лучшие друзья – наушники, в которых всегда играет грустная музыка.

Теперь я знаю, сколько стоит дружба в Москве. Тридцать тысяч рублей.

Мама с папой были заняты каждый своей жизнью. Наше общение сводилось к тому, что меня постоянно отчитывали: «Ну почему ты не можешь быть нормальной?», «Почему не можешь расчесать волосы, как Аня?», «Почему не можешь учиться на пятерки, как Маша?» Сейчас я понимаю: я привыкла обесценивать любые свои поступки, потому что так поступали со мной родственники. Мне твердили, что я ни на что не способна, ни на что не гожусь. Я все время спрашивала себя по поводу и без: «А правильно ли я делаю? А надо ли это делать вообще?»

Никогда не забуду случай, который произошел в третьем классе. Мы тогда собирали наклейки, обменивались ими. Мне понравилась наклейка одного мальчика. Я попросила, он не дал. Мальчик был внуком классной руководительницы. После перемены мы вернулись в класс, и тот мальчик стал кричать, что у него украли наклейку и, конечно, это сделала я. Учительница вывернула наизнанку мой портфель. Ничего не нашла – я ведь ничего не брала, но вместо того, чтобы извиниться, приказала быстро собрать сумку назад. Это было на глазах у всех. У меня случилась истерика, и я убежала. Оставшись одна, я задыхалась от слез. Было чувство, что выпотрошили меня, а не содержимое сумки.

Если я была неправа – наверняка я бывала неправа, – за меня никогда не заступались. Папа, даже не вникая в суть конфликта, с ходу говорил: «Да, Алеся виновата». Мои мысли на этот счет его не волновали.

В седьмом классе я попала в модельное агентство. Мне сказали: да, данные есть, но надо похудеть. Я перешла на паровые котлеты. Перестала пить газировку (кока-колу я потом не брала в рот до одиннадцатого класса). Я стремительно худела, мечтая о парижских контрактах. И довела себя до булимии.

Мне всегда хотелось бежать, как Форресту Гампу: куда угодно, только бы там было лучше. Я еле-еле уговорила отца отправить меня в британский пансион. В Англии, казалось мне, все будет иначе. С британцами и правда было комфортнее, но я все равно не справлялась с собой. Дружить не получалось, моя замкнутость вызывала у сверстников отторжение. Все как в фильмах про подростков-аутсайдеров. В столовой никто не звал меня к себе за стол, обедала я в компании своего подноса. Единственная подруга, афроамериканка Фату, в какой-то момент заявила, что я «странная», «вампир» и высасываю из людей энергию. Она перестала со мной здороваться. Спустя пару недель я увидела Фату в компании популярных в школе девочек. Они весело болтали и все время оглядывались на меня. Когда я проходила мимо, одна из них резко задела меня плечом. Фату стояла в стороне и молча наблюдала. Я еще больше замкнулась.

Шелковая блуза, Alexander Terekhov; хлопковая юбка, Luisa Spagnoli; кольцо из белого золота с бриллиантами, Dior Joaillerie; кольцо Move Romane из белого золота с бриллиантами, Messika.

Шелковая блуза, Alexander Terekhov; хлопковая юбка, Luisa Spagnoli; кольцо из белого золота с бриллиантами, Dior Joaillerie; кольцо Move Romane из белого золота с бриллиантами, Messika.

Я впервые задумалась о смерти. Мне казалось, это единственный способ расстаться со своим страданием. Говорят, мысли формируют твою реальность. Именно в этот момент я встретила в школе красивую девочку, которая почему-то всегда ходила одна и всегда была одета в кофту с длинным рукавом, даже в самую жару. Я спросила почему. Она подняла манжет, и я обомлела: на руках были сотни маленьких шрамов и два очень толстых, как гусеницы.

Тогда та девочка сказала мне: «Я тебя понимаю». Если бы я только знала, что через четыре года сама буду смотреть на свои руки, расчерченные полосками. Первый порез помню как сейчас. После той потасовки и предательства Фату я сидела у себя в комнате и думала: «Зачем людям чувства, если они причиняют такую боль? Почему нельзя их отключить?» Разобрала точилку, осознанно, медленно, вытащила лезвие – и провела им по коже. Я получила то, что хотела: освобождение от боли через наказание самой себя. Это было как приход – только рукам очень холодно.

В школе меня быстро раскусили. Отправили к психологу, тот диагностировал депрессию и анорексию (наверное, я была очень худая, но мне так не казалось). Сообщили маме, я уговорила ее не рассказывать отцу. Она тогда поверила, что я больше не буду себя резать. Но меня затянуло.

Тот психолог стал первым человеком, которого я полюбила всей душой. Помню, говорила ему: «Когда стану звездой, буду всегда возить вас с собой». Я ведь никогда в жизни никому ничего не рассказывала, ни родителям, ни друзьям. А этот человек меня слушал. Я рассказывала о родителях, о девочках. О том, как в пятнадцать лет я сбежала из бабушкиного дома в Сочи. Просто открыла ночью окно на первом этаже, вытащила сетку, нацепила наушники и пошла. А вернувшись, вставила сетку на место – никто ничего не узнал.

Я снова вскрыла вены. врачи шутили: «Давай мы тебя донором возьмем, в тебе столько крови!»

Зимой я, опустошенная, с пластырем на руке, приехала в Москву на каникулы. Дни мои проходили как обычно: я занималась с репетиторами, ездила на конюшню. Но как-то раз знакомая пригласила меня на день рождения, и папа вдруг впервые разрешил мне пойти одной. На этом празднике я познакомилась с Никитой Вернидубом, Филом Газмановым, Дианой Червиченко – золотой молодежью. Они были приветливы и открыты, и мне это страшно понравилось. Мы стали дружить в соцсетях, периодически встречались. Я больше не казалась себе гадким утенком. Меня принимали. Я даже перестала себя резать.

Папа с удовольствием наблюдал за тем, как я засовываю подальше в шкаф ненавистные ему толстовки и достаю женственные платья и каблуки. Я становилась той Алесей, которую он хотел видеть. И за это папа был готов бросить весь мир к моим ногам. «Хочешь новую сумку? Конечно!», «Мечтаешь о собственном коне? Не вопрос!» Наши отношения как будто теплели. Он уже не хотел, чтобы я возвращалась в Лондон, одобрял моих новых друзей и даже ослабил контроль. Да и я не горела желанием уезжать, когда вокруг столько людей, которые хотят со мной общаться.

Однажды после занятий конкуром я обедала с подругой на «Веранде у дачи». Там я встретила Диму Маликова с каким-то симпатичным мальчиком. Его звали Никита. Как я потом узнала, это был сын Аркадия Новикова. Мы сразу понравились друг другу, но оба никуда не спешили. Я, как зверек, всего боялась, особенно – доверять. Я училась принимать ухаживания, цветы и подарки. С гордостью выставляла в инстаграм анемоны, которые Никита вместе с плюшевым мишкой прислал мне в Париж. Тогда я ездила в ателье Dior выбирать кутюрное платье для бала «Татлера». Потом случился сам бал.

Все это было ново и интересно. Мне было приятно оказаться в центре внимания. Я думала: «Вот она – жизнь, о чем же я страдала столько лет?» Раньше я была изгоем, а тут все вокруг купают меня в комплиментах. Журналисты обрывали телефон, сотни людей ежедневно подписывались на меня в инстаграме.

Шелковое платье, Philipp Plein; золотой браслет My Dior, Dior JoaIllerie.

Шелковое платье, Philipp Plein; золотой браслет My Dior, Dior JoaIllerie.

Летом мы съездили с Никитой на Сардинию (папа кое-как отпустил), потом я летала в Бостон, где он учился. «У меня есть бойфренд!» – хотелось кричать на весь мир, что я и делала через свой инстаграм.

Все разрушилось в один миг, как в игре дженга: наша башня уже была очень высокой, один лишний кирпичик – и все, бах! Я в Сочи, жду Никиту на Новый год. Меня будит звонок подруги: «Алеся, ты сейчас в Duran Bar?» – «Конечно, нет». – «А, значит, это не тебя Никита обнимал». Он не побоялся прилететь в Сочи. С трудом признался, что в тот вечер ходил в клуб с друзьями, потусоваться, не более. Конечно же, я не удержалась и залезла в его телефон. Увидела звонки, недвусмысленные эсэмэски от некой Маши. Потом была еще одна похожая история. Наши отношения закончились.

Я загрустила. Меня медленно начало засасывать обратно в депрессию. Подруги видели мое состояние. Однажды мне предложили выпить. Я не пила, а тут подумала: «Может, сработает как обезболивающее?» Один бокал вина, второй. Никто не предупредил меня, что алкоголь при депрессивных состояниях действует гораздо быстрее и сильнее. После третьего бокала я начала рыдать, в слезах пересказывала все, что со мной произошло. Одна моя хорошая подруга – она была потом на вечеринке Tatler Teen – исподтишка сняла меня на видео и продала его за тридцать тысяч рублей журналу «СтарХит». Так я поняла, что никому нельзя доверять. Дружба в Москве стоит тридцать тысяч рублей.

Я снова сбежала в Лондон. Агентство Elite пригласило меня работать. Это было спасением: я наконец-то одна в городе, могу жить как хочу. Днем снималась для Asos, вечером сидела дома со своей депрессией. Мне платили триста фунтов в день, а работы было столько, что даже приходилось просить выходные.

Именно в Лондоне я впервые покурила траву. Это был дикий кайф, на время ко мне вернулось утерянное равновесие. Так начался мой роман с наркотиками. Когда я чувствовала, что мне плохо, я курила. Пакет на десять джоинтов стоит сорок фунтов, привозят на дом – красота. А главное, наступает прозрение. Всю жизнь я делала все, как хотел отец, душила собственные порывы, самые безобидные желания. Какую взбучку мне задали, когда я в детстве из любопытства побрила бритвенным станком руку! Будто я кого-то убила. Теперь настала долгожданная пора самой принимать решения. Я покрасила волосы в розовый цвет. Стала снова носить джинсы и толстовки. Я, как странник в пустыне, не могла напиться свалившейся на меня свободой.

Тогда же я наткнулась на песню Фараона. Подписалась на Глеба в инстаграме, отправила в директ сердечки.

Ответа не ждала – я тогда написала и A$AP Rocky, например. Но ответил Глеб. Мы стали переписываться. Мне тогда казалось, подобная химия может возникнуть между людьми раз в жизни. Будто мы знакомы вечность. Мы говорили не о шмотках или сплетнях, а о том, как видим мир. А видели мы его одинаково.

Только Глебу я открыла свои светлые и темные стороны. Я душу ему продала.

На втором свидании мы пошли на выставку «Космос: Пространство и время». Космосом было и все, что между нами происходило. Еще никто не знал о наших отношениях, никто не вмешивался – самая счастливая пора. Мы так старались уберечься от всего мира, что шарахались от прохожих с телефонами. Однажды стояли в очереди в кинотеатре «Москва». Я заметила, что какой-то парень нас снимает. Глеб меня успокаивал: «Тебе кажется. Кому мы нужны?» А потом эти снимки оказались в интернете.

Папины друзья отрицательно отнеслись к тому, что я встречаюсь с Фараоном. Все, от Яны Рудковской до Романа Аркадьевича, говорили, что я иду не туда: «Он ужасный. Матерится, поет про наркотики и все такое». Как можно судить о человеке, не зная его? Он никогда со мной не матерился. И я никогда не видела его употребляющим. А сама я употребляла, но Глеб об этом не знал.

В октябре позапрошлого года папа решил проверить меня на наркотики – моя любовная история и слишком свободный образ жизни не давали ему покоя. Так он все узнал. Конечно, он строго со мной поговорил. Конечно, я клялась, что больше не буду, хотя знала заранее, что вру.

Папа не мог успокоиться, постоянно меня подозревал, винил во всем Глеба и сводил с ума фразой: «Сдай анализы». Угрожал отправить на реабилитацию. И в итоге поставил перед выбором: или он, или бойфренд. А я люблю обоих, очень сильно люблю. Просто Глеб был единственным человеком, кому я открыла свои светлые и темные стороны. Я, можно сказать, душу ему продала. Сейчас я понимаю, что папа так действовал, потому что ему стало страшно за меня. Но тогда я просто собрала вещи и уехала из дома, отключив геолокацию на телефоне. Мама часто говорила мне, что я должна перестать прогибаться под отца, и я впервые сделала то, что велит сердце. Папа заблокировал все мои карты и забрал водителя.

Шелковое платье, Etro.

Шелковое платье, Etro.

Я переехала к Глебу. У него чудесный дом за городом и прекрасная семья. Очень хорошая мама – я до сих пор называю ее мамой. Три недели я жила в эйфории, наркотики мне были не нужны. Но потом праздник закончился. У Глеба были свои дела и работа. А у меня – ничего. Я забила на тусовку и стала жить жизнью любимого.

Друзья от меня отвернулись. Папа не звонил. Зато позвонила подружка: «Приезжай, у меня кое-что есть». Я сорвалась, мне хотелось наркотиков. Глеб тогда все понял и попросил, чтобы больше такого не было. Дальше у него снова возникли дела, а у меня нет. Я пошла на день рождения друзей и встретила там Аркадия Новикова с женой. В тот же вечер я снова употребила. Мне вдруг резко захотелось написать Никите: мол, видела твоих родителей. Мы иногда с ним переписывались, как друзья: могли обсудить, с кем он встречается, с кем я общаюсь. Я вернулась домой, заснула, а Никита взял и написал мне. Эсэмэску увидел Глеб, разбудил меня. Спросонья я ничего не могла понять, просто сказала: «Забей, это старые сообщения, ничего страшного». Глеб попросил меня собрать вещи и уехать к маме. Ему нужно было побыть одному.

Это был последний удар. Полтора часа я пыталась все объяснить, но Глеб просто ушел спать в другую комнату. Я осталась одна. Боль разрывала меня. Употребить было нечего. Я как будто на автомате пошла в ванную и разрезала себе руку до кости. Пролежала полчаса – рука онемела. Я встала, перемотала ее пеленкой. И снова заснула. Проснулась я от того, что Глеб зашел в комнату взять ключи. Кровь остановилась, но рука ничего не чувствовала. Я испугалась и позвонила маме, она – Глебу, и тут его переклинило. Он не мог взять на себя ответственность. Я была без сил и даже не слышала, как он, оказывается, звонил моему отцу:

«Приезжайте, заберите ее, она себя не контролирует». Дальше помню все вспышками: скорая, его родители, врачи, мне зашивают руку без анестезии, а я кайфую. Все было плохо. С Глебом мы не могли наладить отношения, хотя пытались. Внутренняя пустота требовала немедленного заполнения чем угодно: едой, тусовками, людьми, адреналином, работой. Когда это все приелось, я начала употреблять без пауз. Не было ни дня, чтобы я была не под наркотиками.

Тогда же у меня случилась передозировка. Друзья потом рассказывали, что я вышла покурить и не вернулась. Помню только, как резко пришла в себя. Четыре часа дня, Патрики, я без телефона, сумки и без памяти. Дошла до бутика Edem Couture – когда-то я рекламировала их свадебные платья. Попросила вызвать мне такси. Дома я отключилась. А когда очнулась, в руке торчала капельница, рядом рыдали бабушка с подругой. Они рассказали, что меня еле откачали, изо рта шла пена. Мне было все равно, жить не хотелось.

Я даже не спорила, когда родители отвезли меня в психиатрическую клинику «Кордия». Мои страдания врачи объяснили дежурным диагнозом «Психоз и биполярное расстройство». Позже его подтвердили в питерской клинике, куда меня направили на реабилитацию. Там мне прописали антидепрессанты и сказали, что оставляют на два месяца. Я была против. Звонила тете, бабушке, всем подряд, говорила: «Спасите меня!» Обещала друзьям по употреблению, что меня скоро выпишут и мы вот-вот встретимся. Собиралась сдавать поддельные анализы – есть в Москве такие места, где можно купить «здоровую» мочу. Но потом я поняла: одной мне в этот раз с собой не справиться. Еще и папа поставил условие: если хочу увидеть Глеба, должна пройти курс реабилитации. А я ради него пошла бы куда угодно, хоть в рай, хоть в ад. Я согласилась.

В рехабе случились и самые трудные дни в моей жизни, и самые счастливые. Однажды тоска по Глебу стала настолько невыносимой, что я упала на колени перед психологом, прорыдала полтора часа, а вечером того же дня снова вскрыла вены. Меня снова зашили. Потом врачи шутили: «Давай мы тебя донором возьмем, в тебе столько крови!»

Счастливые дни были, когда появлялась осознанность, что в моей жизни происходит, почему и как. Анализируя наши отношения, я пришла к выводу, что с Глебом мы любили друг друга запойно. Все мне говорили: «Это твоя первая любовь, ты многое себе придумала». Но ведь когда любовь, совсем не важно, первая она или последняя. Мы держались друг за друга. Даже так: я хваталась за него так крепко, как ни за кого прежде. Для своих лет Глеб очень взрослый. Он мне говорил: «Я не хочу тянуть тебя за собой, я хочу, чтобы мы шли вместе за руку». А я привыкла, что меня за собой всю жизнь тащил папа. Я плохо умею идти сама. Теперь учусь. Полное отсутствие контроля меня в каком-то смысле сломало. С Глебом уже я была контролером: а где же он, когда вернется? Я постоянно думала, что же мне сделать, чтобы почувствовать себя счастливой, когда его нет рядом. Только с ним я ощущала спокойствие, а без – ничего, лишь одиночество и жалость к себе. Насколько же я была не права! Как эгоистичны были мои поступки и слова!

Постепенно я привыкла к рехабу. Даже стала получать удовольствие. Занялась спортом. Часами беседовала с психологом. Самое трудное – не врать самой себе. Если я начну врать, то снова начну употреблять. На время реабилитации я отключила телефон. Я выговаривала всю свою боль врачу – не было нужды исповедоваться в соцсетях. Конечно, я ждала, что Глеб мне напишет. Но он не написал.

Теперь я живу по режиму. Всю первую половину дня довожу свое тело до изнеможения. Тренируясь до потери пульса, я будто снова себя наказываю, и это снова приносит мне удовольствие. Раньше я могла порезаться или употребить, теперь тренируюсь. Для меня это уже победа. Надеюсь, со временем у меня получится относиться к спорту здраво.

Еще я каждый вечер езжу на встречу группы анонимных наркоманов. Там можно говорить обо всех своих проблемах, не стесняясь. В одиннадцать вечера возвращаюсь домой и ложусь спать. А утром снова ем овсянку с шестью таблетками сахарозаменителя.

Льняные блузка и брюки, сандалии из кожи и текстиля, все Dior.

Льняные блузка и брюки, сандалии из кожи и текстиля, все Dior.

Как вы думаете, сложно ли быть дочерью легенды? Нелегко. Меня преследует моя фамилия. В самом начале модельной карьеры я взяла себе псевдоним Каф. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. Папа всегда меня контролировал больше, чем любил. Этот контроль был толчком к моему бунту. Мне казалось, нет ничего на свете лучше, чем свобода от него. Есть вещи, которые мне сложно простить папе. Когда у меня случилась передозировка, он написал об этом в твиттере – тот твит цитировали все народные СМИ и, конечно, западные. Агентство IMG, с которым я вот-вот должна была подписать контракт и которое когда-то занималось моим отцом, отказалось иметь со мной дело.

Думаю, только после того, как я попала в рехаб, папа стал понимать, что он меня совсем не знает. Психологи тогда даже запретили нам общаться, чтобы у меня не было нервных срывов. Сейчас отец пытается построить со мной отношения. Это дается сложно нам обоим. Мы пока разные люди. Но я благодарна папе за то, что он меня запер в клинике. Что он меня не бросил. Оплатил лечение. Понимание, что он меня на самом деле очень любит и всегда пытался защитить, пришло вот таким причудливым образом. И маме я тоже говорю большое спасибо – за то, что часами меня слушала и пыталась понять, уговорила папу разрешить мне стать моделью и уехать в Англию.

Шелковое платье с отделкой из металла, колье из кожи и металла с халцедоном, все Chloé; кольцо Milieu du Siècle из розового золота с бриллиантами, Dior Joaillerie.

Шелковое платье с отделкой из металла, колье из кожи и металла с халцедоном, все Chloé; кольцо Milieu du Siècle из розового золота с бриллиантами, Dior Joaillerie.

Какой я хочу видеть себя через год? Здоровой. Свободной от наркотиков и своих страхов. Я хочу много и успешно работать. Хочу продолжать учиться – сейчас я учусь на заочном отделении Финансовой академии и в Школе телевидения «Останкино».

Моя публичная исповедь далась мне непросто. Наверняка желтая пресса немедленно сфабрикует заголовки «Алеся Кафельникова призналась, что употребляла наркотики» и вырвет фразы из контекста. Но больше меня это не тронет, я себе пообещала.

Мои агенты Юния Пугачёва и Ариан Романовский (у них агентство You Are) после рехаба трясли меня: «Чего ты хочешь дальше?» Я долго думала. Я хотела бы, чтобы моя история стала поучительной для родителей и тех, кто собирается ими стать. Быть отцом не проще, чем первой ракеткой мира. Деньги, образование, связи – за это я папе безмерно благодарна. Но ведь важно еще и давать ребенку любовь. Ощущение, что он не один в этом мире. Принимать его. И конечно, доверять ему, не лишать свободы. Миллионы детей сейчас так растут: родители не знают их, не говорят о чувствах, а потом удивляются, почему дочь режет руки, а сын не ночует дома.

Шелковое платье, Emilio Pucci; купальник, Calzedonia; сандалии из текстиля и кожи, Eres; золотое колье Move Ron с бриллиантами, Messika.

Шелковое платье, Emilio Pucci; купальник, Calzedonia; сандалии из текстиля и кожи, Eres; золотое колье Move Ron с бриллиантами, Messika.

Я думаю о таких девушках, как я. Которые режут себя и употребляют наркотики. Нас, тех, кто прячет в рукавах свою боль, очень много. Я бы хотела им помочь. Взять за руку и сказать: «Не бойтесь, в этом нет ничего постыдного, вы не одни». Мне бы это тогда помогло. Конечно, без специалистов не справиться с проблемой – и наркотиков, и аутоагрессии. Но главное на пути выздоровления – это осознать свою проблему. Понять, что ты трус, потому что бежишь от себя такими способами. Наркотики – это временное обезболивающее, как и порезы: сначала они кажутся «глотком воздуха», а затем следует пустота и новые раны.

В феврале мы вместе с командой психологов организуем группы поддержки для всех, кто столкнулся с похожими проблемами. Будем собираться и разговаривать открыто, как есть. Будем учиться принимать, любить себя. И делать все, чтобы снова не вернуться туда, откуда так трудно выкарабкаться.

Я благодарна Богу за то, что со мной произошло. Иначе не знаю, кем бы я стала. Теперь у меня есть шанс начать жизнь с чистого листа, другим человеком, осознанно. У меня нет карьеры, нет личной жизни. Но нет и прежней боли и обиды на папу. Впервые у меня есть я.

Бра, Incanto; льняная блуза, ZimmermanN; серьга Move Addiction и кольцо Move Romane из белого золота с бриллиантами, все Messika.

Бра, Incanto; льняная блуза, ZimmermanN; серьга Move Addiction и кольцо Move Romane из белого золота с бриллиантами, все Messika.

Tatler
Tatler

07 Февраля 2018

Фото:david cohen de lara. Стиль: Рената Харькова. Прическа: Adam Garland/Eighteen Management с использованием Sam McKnight Hair. Макияж: Giorgia Pambianchi/CloseUP Milano. Ассистенты фотографа: Mohammed Amrani; Ayoub Essafi. Ассистент стилиста: Roosje Nieman. Продюсеры: Анжела Атаянц; Bouchra Belhit/1001 Productions. Благодарим отель La Mamounia Marrakech за помощь в организации съемки.

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама
читайте также
TATLER рекомендует