Чего боялась муза Бориса Пастернака Ольга Ивинская? Отрывок из новой книги о важных женщинах в жизни писателя

Этой осенью в издательстве «Бомбора» вышел роман «Секреты, которые мы храним. Три женщины, изменившие судьбу "Доктора Живаго"». Публикуем главу о жизни возлюбленной писателя после успеха романа на Западе.
Чего боялась муза Бориса Пастернака Ольга Ивинская Отрывок из новой книги о важных женщинах в жизни писателя

Я проснулась и увидела стоящего рядом Митю.

— На улице перед домом кто-то есть, — прошептал он.

— Боря? Наверное, он опять ключ потерял.

— Нет, не он.

Я опустила ноги с кровати и некоторое время ходила босиком по комнате в поисках тапок.

— Иди в свою комнату.

Он не двинулся с места, и я надела халат.

— Митя, ложись в кровать. И не буди свою сестру.

— Она тоже не спит. Вообще-то она первая услышала эти звуки.

Я не успела спросить, что именно они услышали, как на улице раздался громкий треск.

— Это с тополя ветка упала. Дерево уже давно засохло. Я говорила Боре, что его давно пора спилить... — произнесла я тихим голосом, стараясь не показывать своего волнения, но запнулась, услышав новый звук. На этот раз он был не громким, а каким-то сдавленным. Это точно не был звук упавшей ветки.

Потом раздался звук открывающейся и закрывающейся входной двери, и мы с Митей бросились в коридор. Около двери стояла Ирина. Она была босой, и ее белая ночная рубашка казалась немного синеватой в свете луны.

В моей голове промелькнула мысль о том, что дочь была уже практически взрослой.

— Ира, — сказала ей я, — закрой дверь.

Но она меня не послушалась и вышла на улицу.

— Выходите! — закричала она в темноту.

Митя тоже вышел наружу к сестре. Я попыталась схватить его за подол ночной рубашки, но он его выдернул.

— Покажитесь! — крикнул Митя взволнованным голосом.

Из-за поленницы дров, сложенных у стены дома, раздались звуки. Дети мгновенно вернулись в дом. Я быстро захлопнула и заперла за ними дверь, а также покрутила ручку, чтобы удостовериться, что дверь заперта.

— Это они, — сказала Ира. — Я знаю.

Она прислонилась к стене и уже выглядела не как прекрасное, чудное видение, а как испуганный ребенок.

— Кто? — спросила я.

— Вчера за мной от станции до дома шел мужчина.

— Ты уверена? А как он выглядел?

— Так, как все они выглядят. Как выглядели те, кто тебя увез.

— Я их тоже видел, — произнес Митя. — Они наблюдают за мной сквозь ограду вокруг школы. Двое, иногда трое. Но я их не боюсь.

— Не говорите глупостей, — сказала я, хотя не считала, что дети что-то придумывают. Митя действительно часто мог преувеличить. Как говорил Боря, у Мити было «здоровое воображение». Митя мог много чего рассказать: о том, что он спас девочку из своего класса от волка, забредшего на детскую площадку, или то, что он съел волшебное растение, после чего стал прыгать выше автобуса.

Но в правдивости этой истории я не сомневалась.

Роман «Доктор Живаго» напечатали в Италии уже полгода назад. С каждой новой страной, в которой появлялся перевод романа: Францией, Швецией, Испанией, Западной Германией, — я чувствовала, что за нами все более внимательно начинают наблюдать. Перевод романа печатали за границей, и возникал вопрос, почему он не публикуется на родине автора. Официально государственные органы не объявляли свое отношение к этому роману. Но государство не могло бесконечно игнорировать происходящее. Я знала, что рано или поздно реакция последует.

Я никогда не разговаривала с детьми о мужчинах, сидящих в черных автомобилях недалеко от нашего дома, и мужчинах, которые на расстоянии следовали за мной каждый раз, когда я ездила в Москву. Я ждала, пока эти мужчины сами сделают первый шаг.

Я не хотела тревожить детей. Я закрывала занавески на окнах, говоря, что у меня болит голова. Запирала входную дверь, утверждая, что в соседский дом забирались подростки. Я была в клубе собаководов и узнавала на счет приобретения овчарки, объясняя это тем, что хочу научить сына быть ответственным и ухаживать за собакой.

Но детей было невозможно обмануть, они уже были слишком большими. Они не верили моей натянутой улыбке и словам. Они видели, что мои руки дрожат, а под глазами проступают синяки.

Я говорила с Борей о том, что боюсь, но в то время его больше волновал поток писем, которые направляли ему со всего мира читатели его романа.

Разными окольными путями ему доставляли вырезки из иностранных газет с лестными рецензиями на роман, а представители иностранных СМИ просили дать интервью. После выхода романа на Западе Боря почувствовал себя востребованным, и в этой ситуации мне приходилось делить его не только с женой, но и со всем миром. В последний раз я говорила с ним о моих страхах на прогулке вокруг озера Измалково. Тогда Боря размышлял о кандидатуре переводчика, который переведет его роман на английский. На вопрос о том, стоит ли мне покупать овчарку, он ответил, спросив, надо ли, по моему мнению, включить в английское издание перевод стихотворений в конце романа.

— Издатели говорят, что нахождение рифмы в английском языке может отвлечь читателя от смысла, — сказал он.

Его волновал только роман. Он не думал о том, как государство будет реагировать на его растущую на Западе славу, и не думал ни о своей, ни о моей семье. Для него роман был важнее его собственной жизни. В первую очередь он думал о своей книге, и я почувствовала себя идиоткой из-за того, что не поняла этого раньше.

Ира боролась с собой, чтобы не заплакать, а Митя делал вид, что он сильный. Я чувствовала себя совершенно одинокой. Я собралась с духом и выглянула в окно, но увидела только мягкое покачивание тополей, а их черные тени плясали на гравийной дорожке.

Потом я заметила какое-то движение.

Дети отскочили от окна, но я продолжала внимательно вглядываться в темноту, пытаясь понять, что это было.

— Мама! — закричал Митя.

— Идите сюда, — позвала я детей, — посмотрите.

Из-за моего плеча дети посмотрели в окно. На улице, на поленнице дров стояли две лисы. Я встретилась взглядом с одной из них, после чего животные убежали в лес.

Мы смеялись до слез, до тех пор, пока не начали болеть животы. Смеялись, пока вся эта ситуация не перестала казаться смешной.

— Ты уверена, что на улице больше ничего нет? — спросил Митя.

— Уверена, — ответила я и задернула занавески. Я поцеловала детей в щеки, как делала тогда, когда они были маленькими. — А теперь — спать.

Дети ушли в спальню и захлопнули за собой дверь. Я поняла, что не смогу заснуть, и поставила на плиту чайник. Я не хотела будить детей, поэтому не стала включать свет, а зажгла свечу и взяла в руки газету.

В газете я прочитала статью под заголовком «Двести оленей убиты ударом молнии на плато Путорана». Фотографии в этой статье не было, но я легко могла себе представить большое стадо покрытых бело-коричневым мехом животных, как они топали копытами, сбились в кучу и ломали покрытые пушком рога. Я поднесла газету поближе к свече, чтобы удостовериться, что не ошиблась в числе погибших оленей. Никакой ошибки не было. Погибло двести голов. С неба ударила молния и...

Чайник начал громко свистеть, я сняла его с плиты и начала читать статью. Так много животных погибло потому, что они сбились в кучу. На место происшествия вышел оленевод из Норильска. Он говорил, что олени были разбросаны по снежному склону, словно кости для игры в нарды. Какое неожиданное сравнение. Этот оленевод в душе явно был поэтом.

Интересно, сколько лет потребуется, что бы их туши разложились, а кости выцвели от солнца и дождя? Почему олени не разбежались в разные стороны и не ушли в низину, а сбились в кучу на пригорке? Или, возможно, олени вели себя как обычно? Ведь иногда сложно предположить заранее, когда разверзнется небо и ударят молнии.

А что бы я сделала, если бы перед входной дверью стояли те самые мужчины?

Забаррикадировалась? Или открыла дверь и сдалась? Стала бы я громко звать Борю, зная, что он не может меня услышать?

— А у нас есть чего-нибудь поесть? — раздался из-за спины Митин голос.

— Я тебя разбудила?

— Не могу заснуть, — он подошел к шкафу. Казалось, что на протяжении прошлого года Митя беспрерывно ел. За полгода он вырос почти на пять сантиметров. Раньше для того, чтобы достать до верхней полки шкафа, он становился на стул, а сейчас на этом стуле стоял горшок с цветком. Митя достал с полки пакет пересохших сушек, и я налила ему чашку чая. Он макнул сушку в чай и быстро съел.

— Ты действительно видел их около школы? — спросила я его.

— Мне кажется, что нам надо достать пистолет, — ответил он.

— Пистолет нам точно не поможет.

— Тогда два пистолета, — заметила Ира, входя на кухню и присаживаясь за стол. Она сделала глоток из Митиной чашки.

— Два пистолета. Десять пистолетов. Это нам не поможет.

— Я научусь стрелять, — произнес Митя, выставив указательный палец как дуло пистолета и направляя его на свою сестру.

Я положила ладонь на его руку.

— Не надо этого делать.

— А почему нет? Кто нас защитит? Надо что-то делать. Я — единственный мужчина в семье.

Ира рассмеялась. Я почувствовала гордость за сына. Он — молодец.

— Митя, а ты хочешь в лагерь? — спросила я, чтобы сменить тему разговора. На следующей неделе он должен был ехать в пионерский лагерь. Митя ездил в пионерлагерь последние четыре лета. В тот год, когда я вернулась из Потьмы, он не хотел ехать в лагерь, потому что боялся того, что меня опять заберут, когда его не будет рядом. В то лето он плакал, когда я одевала его в белую рубашку и повязывала красный галстук. Вместе с остальными родителями я смотрела, как отъезжает автобус, и он мне даже не помахал. Но когда Митя вернулся домой, то рассказал много историй: о новых друзьях, о том, как они играли в «гуси-лебеди», поднимали красное знамя, утром и днем занимались гимнастикой и маршировали. Ему даже понравились маршевые песни. Потом в течение нескольких недель он распевал пионерские песни и повторял планы по урожаям кукурузы на эту пятилетку.

— Наверное, — он поднял голову.

— Ты что, в этом году уже не хочешь ехать?

— Мне надоели все эти песни, — сказал он. — Лучше бы ты записала меня в лагерь для юных техников. Я бы с большим удовольствием чего-нибудь конструировал, чем маршировал.

— Но я не знала, что ты...

— Но этот лагерь стоит дороже, — прервал он меня.

— Я уверена, что мы могли бы что-нибудь придумать.

Митя взял еще одну сушку.

— Но его бы ты не стала просить?

— Я бы точно что-нибудь придумала.

— Почему он на тебе не женится?

— Митя! — Ира шлепнула его по руке.

— Ты задавала точно такой же вопрос, — сказал Митя сестре, — только не маме. Знаешь, в школе всякое говорят.

— И что они говорят? — спросила я.

Митя не ответил.

— Я уже два раза была замужем и больше не хочу, — сказала я, хотя знала, что они видят меня насквозь.

— Но ты же его любишь, верно? — спросила Ира.

— Иногда одной любви недостаточно, — ответила я.

— А что еще нужно? — поинтересовалась Ира.

— Не знаю.

Митя и Ира обменялись понимающими взглядами, и мне стало грустно и тоскливо.

Вскоре в доме снова стало тихо. Я посмотрела на спящих детей, надела плащ и вышла из дома. Я не могла пойти к Боре: он спал. Я пошла вдоль зеленой ограды у главной дороги. Я вспоминала, что когда Митя был маленьким, то не хотел отпускать мою руку для того, чтобы сесть в автобус, на котором их должны были везти в пионерлагерь. Я думала о том, что он вырос, считает себя мужчиной в семье и хочет достать пистолет. Я думала об Ире и о том, как она выросла со времен моего ареста. Я думала о том, что, несмотря на свою молодость, мои дети уже узнали о том, что одной любви недостаточно. Впереди я увидела зажжённые фары двигающегося навстречу грузовика и подумала о том, что же может произойти, если я не отойду на обочину и не уступлю ему дорогу. Небо разверзнется и...

Фото: Архивы пресс-служб;