Побит камнями: колонка Александра Добровинского

Александр Добровинский
4 Декабря 2016 в 11:45

Photo ready_Dobrovinskiy_1.jpg

Сначала мне объяснили: «В это время в пустыне Негев ночью бывает довольно прохладно. А днем жарко. Учтите это, подбирая одежду. Ходить по пустыне не так просто. Ваша обувь должна соответствовать и быть удобной. Еще вам нужны рюкзак и всякие мелочи для пятидневного похода, ночевок в палатках и караван-сарае, пятичасового перехода на верблюдах и для всяких других приключений».

Если мелочи для приключений были понятны и напрашивались сами собой, хотя презервативы я терпеть не могу (просто юность прошла в «докондомный» период развития цивилизации), то все остальное повисало не очень понятным заданием. Организаторы похода — две очаровательные отечественные израильтянки, одна из которых сексолог-психолог, а вторая, наоборот, психолог-сексолог, придумали замечательную авантюру по исследованию женского поведения. Преодоление себя, психологические игры, постижение незнакомой ситуации и мира, анализ проведенного дня, погружение в сознание партнера и многое, многое другое. Но, кроме всего прочего, надо было как-то с кем-то делиться сокровенным и получать на это мужскую реакцию. Объектом для такого эксперимента был выбран адвокат, писатель, радиоведущий и просто человек в бабочке — Александр Добровинский. Мне, большому любителю новизны в ощущениях, показалось, что тринадцать девушек, пустыня и я — это то, чего в жизни еще не было.

Та попытка уйти на ночь для запекания картошки в костре состоялась в школе. Мама выслушала меня и сказала: «Саша! У нас есть шикарная квартира на улице Горького и дача в Малаховке со всеми удобствами. Хочешь — приведи ее туда, хочешь — я поеду на дачу, а вы оставайтесь здесь. Но для чего надо ночью отдаваться комарам вместо красивой девушки и потом мыться слюнями — мне непонятно. Бабушка испечет твой любимый штрудель с корицей, а я сделаю вид, что не знаю, где ты прячешь сигареты». Предложение мамы было заманчиво, и я остался без похода. Кстати, одноклассницу тоже уговаривать не пришлось, хоть для домашней легенды она и пришла ко мне на ночь с рюкзаком.

И вот теперь настало время узнать, что такое костер и палатки на самом деле. Горничной Тане, которая (согласно ее вертлявой попе) в походы ходила довольно часто, было предложено собрать меня в пустыню по своему усмотрению. Единственным, на чем я настоял, были гольф-ботинки Prada на толстенной подошве. Мне всегда было в них удобно стоять в песчаных ловушках на полях мировой шотландской игры, и я решил, что по еврейским барханам ходить тоже будет комфортно.

Когда «гарна дивчина» услышала, что я попросил собрать меня в пустыню вместе с гольф-ботинками и рюкзаком LV, она почему-то хмыкнула себе в днепропетровские «цицьки» и со словами «все понятно, как только его жена терпит?» удалилась в гардеробную, поправив по дороге смущенное декольте.

И вот я выложил все собранное этой дурой на стол, перед глазами некоего Рабиновича, бывшего израильского спецназовца, а теперь пенсионера, проводника сумасшедших по пустыне. Он и высказал эту мощнейшую по точности мысль: — С этим рюкзаком вы умрете по дороге. Оно вам надо?

Действительно, пустой рюкзак весил сам по себе килограмма три и довольно мило смотрелся только в частном самолете.

— Я извиняюсь, а это шо? — продолжал бывший десантник, доставая двумя пальцами из стопки сложенных вещей мою шелковую пижаму с монограммой хозяина.

Объяснять наличие горничной-тормоза и мою походную неосведомленность я не стал, взяв всю ответственность на себя.

Отобрав у меня рюкзак LV и выдав вместо него легчайшую походную штукенцию, которая к тому же застегивалась на животе, Рабинович гнусно улыбнулся. В новый ранец положили две бутылки воды, кашемировый кардиган «Пьяной Лоры» и смену носков. «А это ты себе на хер намотаешь ночью, когда замерзнешь!» — произнес угрюмый десантник, запихнув туда же шелковую пижаму.

Тринадцать нимф по-разному смотрели на меня, когда я вошел в столовую. Там были интерес, вызов, доверие, спортивный азарт — в общем, все, что присуще женскому взгляду в ситуации предстоящих пяти дней и ночей с неизвестным известным мужиком. Рабинович рассказывал про первый день испытаний. Нас ожидал многочасовой марш-бросок в гору. Потом привал — обед. И еще три часа до оазиса. Потом еще чуть-чуть, а там уже подъедет военный вездеход с палатками и всем необходимым для пустынного ночлега. Хорошенькие мордашки усиленно запихивали в себя все, что стояло на столе, в преддверии трудного первого дня испытаний, возбужденно переговариваясь.

«Пойду налегке...» — молча наливая себе голый чай, с грустью думал я о любимом домашнем унитазе из Японии, который моет, гладит, стирает и сушит, несмотря на все, что ему говорят и кидают в лицо каждый день.

Короче говоря, завтракать я не стал.

Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.

Через час мы прибыли на место, и неугомонный Рабинович, опять скептически оглядев всего меня в шортах, сказал, что в такой компании мне явно не хватает пары палок для полного счастья. Другой бы на моем месте обиделся, а я посмотрел на возвышающуюся перед нами еврейскую гору антисемитской высоты — и палки взял.

Прошло два часа подъема. Нажравшиеся вкуснятины девушки отставали одна за другой. Я же летел впереди ангелом с лыжными палками под удивленными взглядами Рабиновича и барышень.

На привале нимфы дышали, слегка постанывая, как после секса со слоном. Будучи человеком сердобольным, я сочувственно смотрел на запыхавшиеся девичьи грудинки, слушал стоны, но помощи не предлагал. Наблюдать за лежащим в разных позах отрядом было значительно интереснее. После того как главный псих-сексолог пришла в чувство, мы начали довольно забавный разговор о преодолении себя, к которому подключились все дамы, успевшие к этому времени выйти из комы, как в свое время предки Рабиновича из Египта.


«С этим рюкзаком вы умрете по дороге. Оно вам надо?»


К моменту привала я более-менее освоился или, вернее, смирился с натурой. Не было ничего общего с той пустыней, которую я ожидал увидеть! Однажды мой приятель, посмотрев фильм «Эммануэль» и обалдев от увиденного, быстро слетал в Бангкок, а затем, разочарованный, долго плевался и еще дольше лечился. Такой же сюрприз получал сейчас и я. Ни одного жалкого песчаного барханчика в пустыне не было — вокруг лежали миллиарды камней, по которым ходить невероятно сложно: ноги, не находя ровной поверхности, напряженно гнулись во все стороны. Этот напряжеметр передавался дальше во все части тела. Выручала только жесткая подошва случайно надетых гольф-туфель Prada. Кроме того, я совершенно не представлял, что в пустыне есть горы, которые, по идее, умные люди (а мы все-таки были в Израиле) должны обходить, а мы, как извращенцы, зачем-то по ним карабкались.

Гора в конце концов оказалась чем-то вроде огромного плато, а еще через полчаса передвижения я с удивлением обнаружил разбитый лагерь — шатер бедуинов. Правда, вместо гордых худых жителей аравийской пустыни с длинными ружьями из кино про английского шпиона Лоуренса навстречу вышла бедуинская бизнес-леди, завернутая во что-то типа украинской вышиванки, с татуировкой на лбу. Торговка частная пыталась нам продать ковер, понятную гадость «на покурить» и чай в стаканах, которые последний раз мыли мочой проходящих мимо верблюдов.

Разглядывая «Чайную», я обратил внимание, что на рваной палатке висела вывеска «Перекресток». Все забываю поинтересоваться у господина Фридмана, не входит ли данная точка в принадлежащую «Альфа-Групп» сеть супермаркетов.

Становилось жарко. Мы бодро шли разговорчивыми кучками по камням и долам. Менялись собеседницы, вопросы и ответы, шутки и легкие «хи-хи» вперемежку с «ха-ха». Было весело и мило. Часа через два мы очутились в вожделенной прохладе. Оазис оказался довольно забавной штукой. Это был водопад, который бурлил где-то в пещере, с маленьким озером снаружи. Вода была абсолютно ледяной. Три грации мгновенно разделись, и перед моими единственными мужскими глазами вместо запыленных девушек из похода предстали три богини. С торжественным криком «Уё!» они вместе со своими придатками, зажав нос, прыгнули в воду. Смотреть долго на обнаженных нимф, плещущихся в воде, было просто невозможно. Я снял рубашку и, насвистывая «простата с придатком не пара, не пара, не пара», пошел писать за соседний валун. Лезть в такую прорубь не решился: мама была бы против.

Photo ready_Dobrovinskiy_3.jpg

К пяти часам мы раскинули бивуак километрах в пяти от оазиса.

Первый раз в жизни я готовился спать в палатке. Но ее каким-то образом надо было еще разложить. До этого дня я раскладывал массу кого и чего угодно, но палаток в этом списке не было. Рабинович сказал что-то не очень приятное на иврите в мой адрес. Я все понял, но так как мне нужно было, чтобы он соорудил мне домик, пришлось дипломатично промолчать.

И вот настал момент, которого я ждал много десятков лет. Мы сидели вокруг костра, псих-сексолог руководила процессом, разговор завораживал, мы пели песни, пили какую-то сорокаградусную бурду, меня кто-то за что-то крепко держал, и я тоже лежал на чьей-то груди и что-то кому-то говорил. В общем, было очень хорошо. Девушки по очереди бегали в ночную пустыню к скорпионам. Я тихо злорадствовал, так как ничего не ел весь день, никуда поэтому не бегал и был более-менее свеж в определенных местах.

Стало дико холодно. Сердобольная красавица предложила мне теплые вещи. То, что казалось на очаровашке завораживающими взгляд легинсами, тут же стало на мне обыкновенными кальсонами.

Наконец мы расползлись по палаткам. Все спали по трое. И только я — один. Залез в какой-то огромный презерватив, который, как и положено этому изделию, назывался «переспальный мешок», и постарался устроиться на ночь. Попытка оказалась не очень удачной. Во-первых, подо мной на уровне копчика оказался огромный острый камень, а во-вторых, я привык спать голым, и мне все на себе мешало. В-третьих, в соседней палатке усиленно шептались.

— Девочки, мне неудобно. Подвиньтесь. И перестань так громко сопеть! И вообще тут тесно.

— Как ты умудряешься лягаться через спальный мешок? Перепила, что ли?

— Вы все мне надоели. Пойду погуляю.

— Ха! Я даже знаю, куда, зачем и к кому...

Недолго думая, я мгновенно вытащил шелковую пижаму и переоделся, не вылезая из презика-гиганта. Гостеприимство было всегда отличительной чертой -нашей семьи.

В соседней палатке что-то продолжало кряхтеть и тихонько ругаться. Шум усилился, а затем послышались удаляющиеся шаги.

«Следы заметает...» — подумал я и, закрыв глаза, постарался не выключиться в сон. Но на какое-то время усталость взяла над телом шефство. Мне снились мама и любимая, которые беспокоились о гигиене в палаточных условиях, я с альпенштоком в Альпах и какой-то раввин на дельтаплане. Я проснулся от того, что кто-то пытался проникнуть ко мне в домик. Спросонья начал соображать, что девушка почему-то пытается залезть ко мне через пол. Осторожно приоткрыв полог палатки, я увидел вместо девушки наглого, облезлого и довольно противного шакала, который грыз угол моего домика, унюхав, очевидно, заначку горничной Тани: коробку с бельгийскими пралине и фуа-гра. Животное посмотрело на меня, помочилось на край тента и бодро убежало восвояси.

«Наверное, он ее съел...» — решил я и с удовольствием залез обратно в мешок. Утром меня разбудили стоны. Около затухающего костра лежала пара спальных мешков с начинками. Мешки постоянно поджаривались одним боком и леденели другим. Время от времени они перекатывались по камням и от этого стонали. Из левой палатки вылезла одна из наших див и почему-то быстренько нырнула в другую палатку. Я начал делать свою ежедневную зарядку. В это время из той же левой палатки неожиданно для меня выбрался наружу Рабинович и, как-то застенчиво покосившись на меня, засеменил в глубь пустыни в поисках локального туалета. Я посмотрел на хижину, в которой пять минут назад скрылась одна из наших барышень, и подумал о богатстве русского языка. «Засеменил» и «осеменил» — вроде однокоренные слова, а какая гигантская разница смысловых нагрузок! Часы показывали пять сорок пять. Пришлось сделать зарядку в обратном порядке и идти досыпать еще час пятнадцать. В семь с копейками меня разбудила уже музыка. Вокруг костра шли легкие пляски. Я принял душ из стакана минералки, и вдруг наша псих-сексологиня пригласила меня на танец. Под чарующего Джо Дассена и под солнечными лучами, наполняющими зарей вечную пустыню под ультрафиолетовым небом Иудеи, мои кальсоны и фуфайка превратились во фрак, достойный обнимавшей меня принцессы. Девушка замерла в моих руках, очевидно, почувствовав приблизительно то же, что и я.


Лезть в такую прорубь не решился: мама была бы против.


Редко бывало в жизни нечто более трогательно-романтическое... Передать то чувство очень сложно, да и не нужно, наверное. Прошло много времени, а мы до сих пор вспоминаем нашу покачивающуюся тень в утренней пустыне. Днем группу ждал долгий переход и испытание на характер. С высоты семидесяти метров надо было спуститься вниз на веревке. Конечно, была страховка. Но эффект того, что ты делаешь шаг в пустоту без опоры под ногами, далеко не прост.

Интересно было смотреть на девочек, которые разделились на группы: одни, которые не хотели ждать и старались быстрее избавиться от этого ужаса, и другие, которые откладывали спуск на потом. Все это с интересом мы анализировали вечером, ну а пока я решил идти последним. Во-первых, мне надо было подбадривать или подталкивать девчат на ответственный шаг. А во-вторых, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел мою рожу в секунду первого шага в пропасть. Действительно, на фотографии, сделанной Рабиновичем, я был похож на человека, который в темноте принял вместо лекарства от страшной мигрени две таблетки виагры и запил это пузырем сильнейшего слабительного. Головная боль не прошла, но все остальное нахлынуло одновременно.

К ночи мы добрались до караван-сарая с десятком симпатичных глиняных построек, душем, ресторанчиком и большим количеством постоянно жующих огромных верблюдов. Нам достались два смежных зала. В одном расположились тринадцать путешественниц, в другом, точно таком же, один я. В моем отсеке, в верхнем левом углу, еврейские ласточки свили гнездо. Под девичий смех я сказал, что многое было в жизни, но вот с ласточками пока как-то не спалось, и передвинул матрас к противоположной стене. Комнаты соединялись большой аркой, завешенной толстенным, очень тяжелым ковром. Потная и слегка шелудивая после переходов по горам и пустыне команда рванула в общий душ. Осчастливленные мылом части тела привели к тому, что ni pisseck ni sisseck я вокруг себя не видел в упор. Правда, это поганое чувство все же прошло после того, как я отдохнул и переоделся. Публики в общем кафетерии собралось довольно много.

Здешний сарай, с караваном и без, пользовался большой популярностью. Как всегда после ужина, мы погрузились в психологический анализ пройденного и в какие-то сверхувлекательные игры и обсуждения.

Становилось холодно, и ко мне прижалась какая-то из наших принцесс. В защекоченное ее волосами левое ухо полилась долгожданная медовая речь:

— Когда все уснут, забери меня из нашей комнаты к себе...

Наконец шевеление у соседей прекратилось. Я выждал еще полчаса и в кромешной тьме отодвинул ковер:

— Ты здесь? — задал я идиотский вопрос, продвигаясь в пространстве.

Моя рука почувствовала легкое прикосновение, и я помог телу девушки тихонько подняться.

Через какое-то мгновение ощупью мы нашли мой тощий матрасик и присели на него в позе лотоса.

— Я хотела с тобой поговорить... — сказал голос.

Действительно, часто до начала церемонии приходится все-таки разговаривать. Часа через два, не выдержав больше ахинеи про какого-то женатого козла, которого она очень сильно любила, я вырубился. Как она ушла, уже не помню.


Мы, обнявшись, легли на кровать. Вокруг сели поддатые нимфы.


Утром ко мне за стол подсел занудливый пейсатушка из другой путешествующей группы. Я собирался съесть пару яиц всмятку и выложил на стол свои походные ножницы, которые мне когда-то привезла любимая. Это было забавное, типично английское устройство из серебра, XIX века, с широкими закругленными лезвиями для срезания верхушки вареных яиц вместо плебейского обстукивания.

Пока я ждал свою еду, раввин бесцеремонно схватил мои ножницы и начал их вертеть в руках, похоже, пытаясь сделать себе маникюр.

— Что это? — наконец спросил пейсато-носатый сосед. — Похоже на нож для брита. («Брит мила» — обрезание, иврит. — Прим. «Татлера»).

— Это для обрезания яиц, — ответил я.

— Ты из какой-то секты? Там обрезают яйца? — на полном серьезе задал мне вопрос придурок, но тут принесли мой завтрак, и он отстал.

Отодвинув от меня раввина, подсели девочки.

— Ну и почему ты вчера не пришел? — свиристящим шепотом, слышным в соседнем Египте, спросила одна из них через пять минут.

— Как не пришел?! — оторопел я.

Девушка повернулась к сидящей через человека подруге по путешествию и довольно жестко сказала:

— Ну ты и сучка...

Объяснения, что, кроме насилия над моим мозгом, вчера ночью ничего не было, я оставил на потом.

Через час мы с гаремом двинулись на верблюдах в последний перегон. Верблюды постоянно выпускали из себя мелкую шрапнель и довольно уверенно шли неизвестно куда.

Как ни странно, яхты пустыни пришли в приличную гостиницу. На прощальное действо девушки оделись в вечерние платья. После всех гор и камней я был просто ослеплен красотой. Однако сюрприз от психологов был впереди. То ли от усталости, то ли от грусти предстоящего прощания мы как-то все быстро захмелели. Виски, красное вино, фрукты, шампанское и мороженое погасили стоп-сигналы.

Главная роль в этот вечер отводилась нам с психиней. Мы легли, обнявшись, в широкую кровать, вокруг нас сели наши чуть и не чуть поддатые нимфы, и разговор пошел о сексе. Все, что вы хотели узнать и всегда стеснялись спросить. Отвечать на вопросы должны были кроватные жители.

Через три часа я шел, пошатываясь, в свой номер. За этот вечер я узнал столько нового, столько для меня (меня!) неизвестного из недр женского потаенного, что о настоящем сексе не могло быть и речи. Меня бы просто на нее стошнило.

Прощались мы, не сдерживая слез. Это были потрясающие каникулы. Мой первый в жизни поход. Мой незабываемый эксперимент — тринадцать ласточек и филин.

Квартира на Арбате рано утром еще спала. Встретила меня только Джессика.

Приняв душ, я нырнул в кровать. Левой рукой обнял лежащую ко мне спиной любимую. Она что-то проурчала в ответ и перевернулась.

В одиннадцать утра маленькая хозяйка большой квартиры сказала, что ей все-таки надо во второй половине дня еще и поработать. Я попросил ее остаться.

— Да что с тобой сегодня? — удивленно спросила любимая, но на работу не пошла.

История нашего похода стала известна. Нас показывали по телевидению, брали интервью, писали в глянце. Дотошный журналист у меня дома достал своими вопросами сначала меня, а потом случайно увидел и проходящую мимо гостиной любимую.

— Ваш муж ушел на пять дней в пустыню с тринадцатью женщинами. Как вы отнеслись к этому? Вы не ревновали?

— Если бы Александр Андреевич ушел в поход с одной или двумя девушками — ушла бы я. Если б их было пять-шесть — я бы удивилась и задумалась. Но тринадцать ласточек и один филин меня просто рассмешили!

«Амен!» — подумал я и обнял любимую.


Источник фото: Архив Tatler. Иллюстрация: Екатерина Матвеева

Читайте также

Классное чтение

Закрыть

Вход

Забыли пароль?
У вас ещё нет логина на сайте Tatler? Зарегистрируйтесь