Институт ленинизма: колонка Александра Добровинского

Александр Добровинский
27 Января 2017 в 10:25

Иллюстрация: Екатерина Матвеева

— Вам же не сложно это сделать? Ну один раз. Ваш «Татлер» даже не почувствует измену. А у нас дети. Они тоже хотят улыбаться, читая рассказы Добровинского. Вы же любите детей?

— Очень. Начиная с их пути к яйцеклетке. Я часто об этом пишу.

— А если о них же, но когда они чуть выросли? Дело в том, что после секс-скандала в одной московской спецшколе мы хотели бы напечатать очерк о том, как все было целомудренно и хорошо в СССР. Что вы думаете по этому поводу?

— Даже не знаю. Хотя есть у меня одна история...

...На летние каникулы меня отправили, естественно, в Одессу, к родственникам. Мальчика перед выпускными экзаменами в школе и вступительными в университет надо было отдохнуть и фигурно поправить. На одесский вкус я был «ходячим заморышем из Освенцима». Многочисленные родственники начали борьбу за право откормить московского ребенка, и обсуждение пошло на повышенных одесских тонах. Дядя Фима предложил разыграть будущего студента в деберц (это такая карточная игра) и таким образом снять все споры. Так вот, на дяде надо остановиться отдельно. С него все и началось.

Кандидат математических наук, с блеском окончивший мехмат МГУ, Фима быстро понял, что от науки он наживет только головную боль. Ну и, может быть, — от долгого сидения на стуле — полипы в прямой кишке. Взяв эту дилемму через интеграл, он пришел к выводу, что людей науки в семье и так хватает, поэтому кто-то должен все-таки уйти в бизнес.

Бизнес в Советском Союзе был, процветал и за процветание карался тюрьмой, хотя это бизнесменов не смущало. Дядя, несмотря на конец шестидесятых, провел в коммунистическом гиганте сложное маркетинговое исследование и пришел к выводу, что в стране ничего нет. Тяга к прекрасному носила фамильный характер, и Фима решил сосредоточиться на удовлетворении прекрасного пола путем выпуска серебряных колечек «Неделька», чрезвычайно популярных в те годы. Успех был ошеломляющим, одесский подпольный цех работал на износ, двадцать четыре часа в сутки. Профессорский клан решил, что в семье не без урода, и тяжело вздохнул. Фима откупался от презрения колоссальными деньгами, помогал всем, начиная с близких и среднеудаленных родственников, заканчивая синагогой с одесскими ментами. Еще бизнесмен собирал французский революционный фарфор и малых голландцев. На оставшиеся деньги жила его семья и страдала с двумя горничными, садовником и охранником, которых в то время надо было называть домработницами и чернорабочими. В трудовых книжках было записано, что они служащие одесского областного метрополитена. Что это за зверь, не знал никто, но никто и не интересовался, почему такое учреждение в Одессе есть, а метрополитена нет.

Заработанные миллионы рублей, которые имели тенденцию к обесцениванию, надо было немедленно превращать из фантиков во что-то весомое и, в отличие от антиквариата, не объемное. Причина была проста: при приближающейся опасности или обыске громоздкий объем капиталовложенных активов только мешает. На семейном совете, состоящем из Ефима Рувимовича и кошки Вагинки, было принято решение вкладывать средства в драгоценные камни (изумруды, бриллианты и, фиг с ними, сапфиры), а также золотые монеты — десятки царской чеканки.

С годами и ростом благополучия страны в отдельно взятой еврейской семье маленький полиэтиленовый мешочек вырос в здоровенный куль, который сохранял, в отличие от Фиминого племянника, тенденцию к стремительному утолщению.

Держать пакет на виду в гостиной было, конечно, престижно, но небезопасно. Куль надо было куда-то спрятать, и математические мозги хозяина начали интенсивно работать.

Фима жил в большом доме с садом и хорошо знал милицейские уловки. Было понятно, что, когда кто-то настучит на подпольного миллионера, первом местом, где начнут искать клад, будет дачный участок. Так как дело происходило одновременно в Советском Союзе и в Одессе, то идея пришла Фиме Раппопорту в голову не очень простая. После недолгих поисков на центральной клумбе семейного сада Раппопортов вырос средних размеров памятник Ленину. Очумевшая от такой новости семья, включая нас с мамой, собралась со всей страны посмотреть на сидячего альбиноса Ильича в пальто нараспашку от портного Зингера. Отдельный интерес для всех представлял родственник Фима, у которого с головы должна была от денег поехать панамка. Гордый обладатель памятника выдержал весь шквал реплик и насмешек молча, как статуя Ришелье, и даже не прогнал кошку Вагинку, уютно пристроившуюся на коленях у лидера большевиков.

— А он у тебя летом в лапсердаке не вздрогнет, вспотевши?

— А шо, лепили уже со старой тети Песи с овощной базы? Шо-то мне знакома интонация этой лысины...

— Мавзолей уже построй на следующий год у тещи. Он туда ходить ночами будет. А нет — так теща сама ляжет, не пропадать же граниту.

— А на Суккот ты ему шалаш на холову наденешь?

Володя, муж одной из моих двоюродных сестер, не понял юмора. Недоумку объяснили, что в осенний праздник Суккот евреи должны сидеть в шалаше и что «если его взяли в приличную семью, то пусть он уже постоит около синагоги и подучится тому, чему там можно подучиться, а то на его зарплату жене даже стыдно взять любовника на глазах у всего города. А обманывать в нашей семье не привыкли».

Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель.

Когда все расселись за столы, слово взял хозяин Ленина. Для конспирации Фима заговорил на русском через идиш:

— Стойте там и слушайте сюда, дорогие припоцанные родственники. Я имею сказать важную многочленную теорему.

До них стал доходить замысел математика. На случай, когда (хотя хотелось бы, чтобы этого не было никогда) нехорошие люди придут с постановлением на обыск, из сокровищ они смогут найти только Вагинку и малых голландцев, в которых они разбираются приблизительно как во французском революционном фарфоре.

Ни у одного мента не поднимется рука залезть застывшему Ленину в тухес («задница», идиш) за бриллиантами или в его гениальную копф («голова», идиш) за золотом. Действительно, представить себе в 1970-м году лейтенанта, который лопатой разносит черепушку дедушке Ленину, чтобы найти там много денег, да еще на его столетний юбилей, было довольно сложно. Не говоря уже о психологических трудностях неопытных проктологов из МВД и моральной подоплеке поиска драгоценных камней в жопе Ильича.

Семья, включая профессоров разных кафедр, аплодировала Фиме стоя.

Год спустя после презентации памятника это была по-прежнему тихая улица одесских дачных пригородов, где не так часто чавкали даже машины. А тут... Тихий ужас громких звуков. Барабанный бой с несанкционированной трубой! Я оставил вчерашний клюквенный морс с чаем и местной минеральной водой «Куяльник» в туалете, быстро обочкарился и тревожно распахнул занавески.

Окна моей комнаты на втором этаже Фиминой дачи как раз выходили на спину супруга товарища Крупской.

Перед забором стоял отряд пионеров с хрипящим горном и пожилым барабаном плюс очень хорошенькая молодая девушка с красным галстуком, отделявшим загорелое лицо от красивой груди, и Лева, известный одесский хохмач, дальний родственник Фиминой жены.

— Товарищ Раппопорт, не зачинайте калитку, советские пионеры хочут присягнуть бриллиантовому уму и золотой усидчивости дедушки Ленина.

Иллюстрация: Екатерина Матвеева

Позже выяснилось, что Лева за червончик уговорил начальника близлежащего пионерлагеря провести линейку с горном и барабаном у некоего «истерического» памятника.

Семья Фимы с юмором была на ты и ноздрями мух не ловила. Глава клана начал торговаться по поводу левых пионеров без флага, попросил девушку подержать на руках кошку и крикнул «племяннику-студенту» из Москвы спуститься вниз, чтобы успокоить волнующуюся пионервожатую.

Так как согласно религиозной традиции (бар-мицва — это тринадцатый день рождения) я стал взрослым два года назад, Фима в эти каникулы активно занимался моим сексуальным образованием, решив, что пора от теории перейти к практике.Жарким одесским вечером дядя подвел ко мне слегка набульканную коньяком Лору Зильберштейн. Последняя, видимо, получив соответствующие установки, взяла меня на живое, вывела в соседнюю комнату, быстро раздела и заплетающимся романтическим языком прошептала: «Ингеле («мой мальчик», идиш), дарю тебе минуту любви». Я понял, что от меня требуется, когда все встало на свои места. И пришел к финишу с опережением графика на сорок пять секунд.

Но пионервожатая, в отличие от Лоры, была юной богиней. Лева уже строил линейку вокруг бриллиантовых внутренностей Ильича, его жена угощала пионеров мацой с шоколадом, когда, подняв на меня опахало из ресниц, она сказала: «А ты в каком институте?»

Одесский ступор обычно продолжается одну сотую секунды. «Биофак МГУ!» — гордо наврал я, становясь участником беспроигрышной лотереи: где одесский пионерлагерь, а где биофак Московского государственного университета?

— Как здорово! Наконец-то встретила здесь хоть одного москвича. А я с педагогического. Давай знакомиться: Маша. Я здесь на практике.

Около дома начала собираться толпа любопытных, которые по местной привычке переговаривались громко и со всеми, включая соседей, через забор.

Слегка шепелявая горничная Нона поддерживала диалог с народом:

— Шо? Хому-то из маромоев не прихленулся вошь нашехо и захранпролетариата?

Часа через два линейка заканчивалась уже общим весельем. Дети и какие-то непонятные люди танцевали фрейлехс вокруг Владимира Ильича, Лева и Фима пили водку и братались с общедоступными местами соседки Фаи, мы с Машей договорились после отбоя пойти погулять по моему любимому городу, а потом посидеть у моря.

...Романтика и гормоны в этом возрасте живут душа в душу. На второй вечер посиделок мы сделали это безо всяких сопротивлений сторон. Два москвича вдали от родины. Два студента, хотя на самом деле один. Но разве это важно, когда любишь? Мы валялись на Фиминых пледах под ночным небом великой Одессы, читали друг другу Пушкина и Евтушенко, болтали о биологии и битлах, смеялись над одесским говорком и постоянно целовались.

Я рассказывал, что кошку назвали Вагинкой в честь покойного прадедушки Целестина Моисеевича, главного гинеколога Одессы, и мы опять обнимались под звуки накатывающих волн.

Потом, уже в сентябре, я сидел в школе за второй партой, когда открылась дверь и в класс вошла завуч с... Машей.

Фразу завуча «Ребята, у вас на месяц практикант педагогического института Мария Борисовна» я дослушивал под наглухо закрытой до пола с внешней стороны партой советского образца.

Маша начала знакомиться с учениками по алфавитному списку из журнала, зачитывая имена вслух. Мою фамилию она произносила три раза. Каждый раз все тише и тише. Потом выскочила в коридор. Через полчаса меня вызвали к директору. Я все отрицал, Маша плакала. Директриса говорила о комсомоле, о том, что мне только что исполнилось шестнадцать, а значит, тогда было еще пятнадцать. И что она обязана поставить в известность институт с прокуратурой. Задавала вопросы о том, кто нас свел.


Родственники полагали, что от денег у Фимы поехала панамка.


Я понял, что дело плохо, скоро арестуют всех свидетелей, включая любимую Вагинку, и позвонил маминому двоюродному брату. Паша Коган был в своем роде гениальным гением. Он мог помирить всех, включая Америку и СССР, взятки от него переползали в карман ответственным товарищам сами, и к тому же Паша был очень красив. Через час гений сидел в кабинете у директора вместо родственника и Машиных слез. К пяти часам дело было закрыто. Мне за проявленное мужество и отрицание очевидных фактов была подарена пластинка Синатры, Машу устроили на практику в другую школу, мама обозвала Леву с его хохмами козлом, Фима отнервировал маму, подарив ей красивое бриллиантовое кольцо, и все успокоились. Пионервожатой я звонить боялся.

Однако через год мы встретились снова. На свадьбе у родственников. И обнимались уже как родня. Мария Коган подарила нашей семье троих очаровательных детей. Сейчас они уже взрослые. Два картинных плейбоя и просто очень красивая Рашель.

— А что стало с бриллиантами у Ленина в голове? — спросила меня представительница детского журнала.

— Слух о бриллиантах в голове у Ленина и золотых монетках в заднице памятника через какое-то время все-таки разлетелся по городу. Нехорошим утром на дачу к Фиме нагрянули люди в погонах. Они знали, где искать, как найти и что взять. Ильича били по голове кувалдами, но он был довольно крепкий и какое-то время сопротивлялся. Наконец его полностью расфигачили. И... ничего не нашли. Редкий случай, когда правоохранительные органы, извинившись, ретировались. Фима написал на них жалобу в ЦК КПСС, но дело замяли. Кого-то уволили из милиции. И все. Про Фиму постарались забыть.

— А где же были бриллианты?

— «Вы меня стесняете смехом!» — как сказали бы в Одессе. Их там никогда не было. Бриллианты были с самого начала в Москве, у мамы в какой-то кастрюле. Коварный план был разработан дедушкой и Ефимом. Было же понятно, что рано или поздно кто-то проболтается. Так и вышло. Зато от семьи после этого скандала отстали навсегда. Вскоре Фима со всеми домочадцами эмигрировал. Кошку Вагинку не пустили. Доказать, что она еврейка, было сложно. Ефим Рувимович теперь живет между Тель-Авивом и Нью-Йорком. Бывает в Москве. Стал совсем стареньким и плохо слышит, хоть и миллиардер...

— Вы знаете, Александр Андреевич, при всем уважении к вам эта история для детского издания не годится. Нам же надо написать, как хорошо и морально правильно было в СССР.

— Действительно, это не для вас, — ответил я и стал звонить редактору «Татлера» Ксении Соловьёвой. Краем глаза я посматривал в зеркало.

А очки меня действительно старят. Что в пятнадцать лет, что теперь. Но разве я разглядел бы тогда Машу, а много лет спустя любимую, если бы их не было?


Источник фото: иллюстрация: екатерина матвеева. ФОТО: архив tatler

Читайте также

Классное чтение

Закрыть

Вход

Забыли пароль?
У вас ещё нет логина на сайте Tatler? Зарегистрируйтесь