Tatler в гостях у Анны Брострем в ее квартире на Большой Дмитровке

Рубен Зарбабян
7 Октября 2015 в 12:16

Поклонница балета Анна Брострем, не раз­мениваясь на мелочи, курсирует между Большим  театром и рестораном «Большой». Ее новая квартира — тоже на Большой. ДмитровкеПоклонница балета Анна Брострем, не раз­мениваясь на мелочи, курсирует между Большим  театром и рестораном «Большой». Ее новая квартира — тоже на Большой. Дмитровке

Ровно в ста пятидесяти метрах от шестнадцатого подъезда, через который в Большой театр попадают люди ростом выше среднего, Анна Брострем ждет малиновый мильфей, заказанный, естественно, без единого взгляда в меню. Ее идеальный каштановый цвет волос, высокие скулы и узкие запястья — ценнейшая часть ДНК ресторана «Большой», и если ей однажды расхочется здесь сидеть, декорации важнейшей московской достопримечательности превратятся, на­верное, в дым, как будто их никогда не было — до 2009 года, собственно, ни колонн, ни мебели Ralph Lauren тут и не стоя­ло.

Московские места и люди силы приходят издалека – земля у нас гостеприимная. Семья Анны — из Северной Вестфалии. Прабабушка — баронесса Эмилия Гумпф — в начале ХХ века прониклась идеями социализма, подарила фамильное поместье родному городу (сейчас там дом престарелых) и отправилась в Россию. Молодое советское государство было чем-то вроде клуба интересных встреч для мечтателей со всего мира — фройляйн Гумпф нашла себе здесь шведского революционера и стала фрау Иоганн Брострем.

Познакомив меня с либретто, правнучка революции Анна доедает мильфей мишленовского шефа Камеля Бенамара, и мы пускаемся по ее стандартному маршруту до дома. Иногда она изменяет Большому театру со «Стасиком», но оттуда к ней тоже идти не больше пяти минут.

«Мне как минимум раз в неделю хочется на балет, — улыбается Брострем, — это практически зависимость. Летом приходится особенно тяжело – завсегдатаи разъез­жаются, остаются одни китайцы. Хлопают в неизвестно каких местах. Жизель только что умерла, а они смеются!»

Как человек воспитанный, она снисходительна к человеческим слабостям — мила, улыбчива, позитивна. Я расслабился и уже забыл было про вспышку негодования по поводу немузыкальных китайцев, но она повторилась — когда речь зашла о синхронном плавании. Анна много лет занималась под началом Елены Полянской (заслужен­ный тренер России, работала с трехкрат­ны­ми олимпийскими чемпион­ками — дуэтом Ольги Брусникиной и Марии Киселевой. — Прим. Tatler), и ей до сих пор не все равно: «Вы видели современных синхронисток? Они под водой могут находиться вечность! В мое время все были худенькие, мы были эталоном. А теперь дошло до того, что к участию в чемпио­натах допускают мужчин. Самое противное, что все это делается, чтобы ­навредить России: международной феде­рации не нравится, что мы все еще геге­моны в этом виде ­спорта».

В то же время Анна Брострем не из тех матерей, кто проецирует свои амбиции на детей. Ни для двенадцатилетней Насти, ни для восьмилетней Алисы атлетического будущего она не планирует: «И я, и муж были профессиональными спортсменами. Нашим девочкам этого не надо, хотя у старшей приличные способности к бегу».

На консоли в спальне — часы тридцатых годов из малахита, оникса и бронзыНа консоли в спальне — часы тридцатых годов из малахита, оникса и бронзы

Мы сворачиваем в один из тех новых дворов, где в любое время суток к тебе сразу приклеиваются минимум четыре взгляда: двух охранников, чьего-то любопытного водителя и задержавшейся без дела экономки. Анна, кажется, не в восторге от внимания — она ускоряет шаг. Из всех объек­тов позднелужковской точечной застройки ей достался не худший, но выпускница Московского государственного строительного университета с замком в родословной имеет право быть привередливой. «Архи­тектура тут странная, конечно, — констатирует человек, для которого это уже не первая квартира в квартале. — Раньше я жила в доме напротив, он мне и сейчас больше нравится, только совсем разваливаться стал».

Осторожно пытаюсь выяснить, какой стиль зодчества ей близок. «А я, знаете, сталинское люблю, — с некоторой робостью отвечает Анна и тут же оговаривается: — Не вождя, конечно, только архитектуру его периода. Я выросла в таком доме, на «Семеновской»: кирпич, высокие потолки...»

Винтажный бинокль — неотъемлемый атрибут гнезда театралаВинтажный бинокль — неотъемлемый атрибут гнезда театрала

Мы входим в одухотворенный полумрак ее новой городской квартиры. Она нужна в первую очередь как театральное гнездо, где можно одеться на премьеру и после спокойно обсудить с друзьями двойной антраша-сис Сергея Полунина. Здесь она переключается с сусального золота и красного бархата лож на функциональный стиль американской мебели Baker. В потолок вмонтированы колонки, светильники — Ralph Lauren без всякого барокко, но потолок все-таки с лепниной: «Чтобы я зашла, посмотрела вверх — и мне стало радостно». Цвет в интерьере держит красный афганский ковер — из-под журнального столика он подслушивает свежие балетные ­сплетни.

За динамику отвечает огромная монохромная фотография роскошного танцовщика Ивана Васильева, которого фото­граф Чарльз Томпсон поймал в противоречащем гравитации прыжке. Портрет этот периодически впадает в опалу — коронное место над камином он уступает широкой плазме, но Анна упорно возвращает Ивана на место. Не могу не спросить: «А как муж реагирует на культ личности Васильева?» — «Переживает. Но не сильно. Знает, что Ваню я люблю».

Над камином — фотография роскошного танцовщика Ивана Васильева, которого фото­граф Чарльз Томпсон поймал в противоречащем гравитации прыжкеНад камином — фотография роскошного танцовщика Ивана Васильева, которого фото­граф Чарльз Томпсон поймал в противоречащем гравитации прыжке

На самом деле муж не столько ревнует, сколько недоволен тем, что портрет не умеет показывать «Игру престолов» и другие сериалы, поэтому супруги сейчас пытаются выработать компромиссный вариант. Возможно, установят проектор и спускаю­щийся с потолка экран — так будет и Васильев в полете, и Старки с Ланнистерами красочно мертвы. Камин вообще выступает в роли экспериментального центра в максимально спокойном интерьере этой квартиры. Хозяева решили разместить его прямо посреди гостиной, при­ставив к узкой перегородке до потолка, которая делит комнату на две зоны. В той же гостиной выделена микрокухня, но Анна к ней подходит крайне редко: «В еде я неприхотлива, дома неделями могу об­ходиться гречкой или пастой». Зона за камином принадлежит обеденному столу и тому, что я в первый момент принял за Бакста. Поклоннице балета логично было бы приобрести в личное пользование немного хрестоматийного «Мира искусства». Но Брострем действует тоньше — для своей гостиной она выбрала французского художника Жоржа Барбье, ко­торый тоже работал на Дягилева, а также рисовал для Vogue и иллюстрировал Бодлера и Верлена. Жар-птицы есть и у него, но на периферии, авансцена Анниного сокровища отдана двум курительницам опиума. Композиция называется «Лень», выполнена в технике пушуар, найдена и доставлена сюда усилиями ювелира Пет­ра Аксенова — они с Брострем дружны и вместе ходят в Большой.

На стене — работы Джона Джеймса Одюбона из альбома «Птицы Америки»На стене — работы Джона Джеймса Одюбона из альбома «Птицы Америки»

Для лени реальной в квартире оборудована лаундж-зона с белыми диванами. Над ними еще один Барбье и пара коллажей в китайском стиле из знаменитого альбома «Птицы Америки» Джона Джеймса Одюбона.

За поведением гостей из всех углов следят стальные, хрустальные, ониксовые и мраморные кошки: от гигантской пан­теры Lalique на полу до крошечных оце­ло­тов на ночном столике. «Кошки — это личное», — смеется Анна. За городом у нее живет шотландский прямоухий Шерлок, а в Москве приходится ограничиваться предметами искусства. Впрочем, ничто выходящее за рамки культурной классики хозяйке не чуждо — она легка на подъем и открыта для предложений вроде концерта Muse или квеста «Клауст­рофобия», и в ее московском шкафу всегда найдется платье «на непредвиденный случай».

Кухня Zeiko сделана под заказ из вишневого дерева. За поведением гостей следит стеклянная пантера LaliqueКухня Zeiko сделана под заказ из вишневого дерева. За поведением гостей следит стеклянная пантера Lalique

Шкаф этот мне напомнил гардеробную из фильма «Люди в черном». Посреди стройного ряда абсолютно одинаковых костюмов мужа в одинаковых синих чехлах белым лебедем сияет ее Dolce&Gabbana Alta Moda, заказанное специально к пре­мье­ре «Соло для двоих» Ивана Васильева и Натальи Осиповой. С дресс-кодом в этом доме очень строго — как-то даже не по‑московски.

Над кроватью в спальне «Сад Аллаха» Макс­филда Пэрриша (1918)Над кроватью в спальне «Сад Аллаха» Макс­филда Пэрриша (1918)


Источник фото: Петр Аксенов и Дмитрий Лившиц

Читайте также

Классное чтение

Закрыть

Вход

Забыли пароль?
У вас ещё нет логина на сайте Tatler? Зарегистрируйтесь