Герои

Рожки да ножки: колонка Александра Добровинского

История про бред ревности адвоката Добровинского — мужа жадного, но справедливого.
реклама
30 Июня 2017
Александр Добровинский
Александр Добровинский

Родное личико было слегка надуто. Кекс на тарелке оставался нетронутым, как мозг блондинки при вынужденном посещении концерта классической музыки с потенциальным женихом.

Обычно я не пристаю к людям с вопросами, когда те в плохом настроении, тем более к дочерям. Одна из них быстро писала в телефоне под взглядом сестры, силившейся что-то спросить.

В тишине гостиной были слышны лишь вздохи Джессики. Йоркшириха явно чувствовала некий напряжометр в воздухе.

— Послушай, папа знает все. Давай спросим, пока мамы нет дома.

Мы с Джессикой навострили уши и слегка насторожились.

— Папа! Пап, ты ревнивый?

«Фига себе... — пронеслось в голове. — Это еще что за поворот событий на ночь глядя?»

На всякий случай надо было срочно включать адвокатские финты:

— Вы что-то знаете о нашей маме такого?

— Папа! Как ты можешь?.. Нет, конечно, просто скажи: ты ревновал когда-нибудь свою жену? Нам правда это нужно знать... Ну пожалуйста, ну папа!

Вообще-то я совсем не ревнивый. Меня пытались много раз развести на ревность. Без особого успеха. Одна дама присылала себе цветы, и в тот момент, когда я был у нее дома, как раз приезжал курьер. Другая (или эта же, уже не помню) брала у подруги кольцо, показывала мне трофей и со словами «Ни он, ни его кольцо мне не нужны, но видишь, как меня любят мужчины» демонстрировала мне за ужином урок актерского мастерства Школы-студии МХАТ. Я обычно на эту ерунду не реагировал. То ли оттого, что я о себе большого мнения (есть грешок), то ли еще отчего, но ревность — не очень мое.

Но вот однажды, много лет назад...

В то утро, день и вечер мне морочили голову все, включая любимую собаку и обеих ассистенток. Это была теплая пятница, и всем хотелось уйти домой раньше обычного. Не дождавшись своего «двуглавого орла» (папу и мужа), семья свалила на дачу в гольф-клуб до начала московских бесконечных часов пик — конца недели. Моя же последняя рабочая встреча завершилась около девяти тридцати головной болью и пониманием того, что вечер придется бездарно провести в Москве в ожидании конца пробок. Общее офисное нытье по поводу того, что уже очень поздно, было прекращено одним взглядом и краем улыбки босса. Тут же все благополучно разбежались тратить зарплаты и гонорары уходящего в историю месяца.

реклама

Неожиданно позвонил приятель, выяснил, что меня все бросили, и тут же предложил поужинать в компании прелестных нимф, за которыми он нежно ухаживал вот уже вторую неделю или второй час, — я так и не понял. Ухаживания и ужин произрастали в сумасшедше модном в ту пору ресторане «Марио» недалеко от зоопарка. Компания требовала меня на четвертый стул ближе к десерту и, очевидно, счету. Понимая, что я безумно устал и выдержать еще и поездку на дачу будет сложно, я позвонил любимой, сказал, что, наверное, заночую в Москве и появлюсь завтра рано или не рано утром.

«Мариозные» клиенты гуляли и балагурили, как моряки в Марселе двадцатых годов. В дыму вырисовывался силуэт носа моего приятеля. Я познакомился с его украинскими нимфами. Они поначалу выглядели как московские... но при ближайшем рассмотрении оказались все-таки нормальными проститутками. Меня пытались покормить с ложечки соскальзывающими спагетти и одновременно соблазняли глубоким, как донецкая шахта, декольте. Я брезгливо отказался от шампанского и попросил официанта в честь наступивших выходных принести мне чего-нибудь крепкого — например, крепкого чая.

Разговор клеился только в одну сторону. Клеили меня: одна из дивчин, понимая, что есть вероятность остаться на ночь без денежного приплода, так как подругу вроде как уже разобрали, увеличивала обороты. С другой стороны меня пытался уговорить на измену любимой и родине (в одном лице) мой собственный близкий друг. Он преследовал, в отличие от нимфы Оксаны, целых две цели: сбагрить лишнее тело приятелю и поделить с ним счет за ужин с дорогущим вином. Я был стоек, как при осаде Масады, и потихоньку отодвигал подносик со счетом в сторону болельщика киевского «Динамо». Приятель внаглую положил сверху свою кредитную карточку и передал пас подносом под нос товарищу. Этот еврейский баскетбол был мне знаком с детства. Пришлось положить в обратку скидочную карточку ресторана «Марио», объявить, что минус десять процентов — это моя доля за чай, и улыбнуться, давая понять, что с моей скидкой к такому счету товарищ определенно еще и нажил.

Девушки и их жених начали наконец понимать, что на этой станции кипяточку не попьешь, и замолчали. С выражением лица морской свинки во время родов товарищ расплатился в гордом одиночестве.

На улице под романтическим майским дождиком была предпринята последняя попытка навязаться ко мне домой на просмотр коллекции. Я сослался сначала на Шаббат, но после оплаты ресторана и так было понятно, кто у нас нерусский. Следующей отговоркой было то, что мне нужно ехать на дачу, и вот тут постепенно переходивший в ранг бывшего друг ухватился за мои слова и попросил довезти их до гостиницы по дороге на асиенду. Звонить любимой из машины под днепропетровский смех по пятьсот долларов за ночь и говорить, чтобы не волновалась — пришлось задержаться, но я все-таки еду на дачу и скоро буду, — показалось мне не очень тактичным, и я решил устроить сюрприз.

Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель

Адвокат, гроза одних, спаситель других, коллекционер, гурман, дамский угодник. А с нашей легкой руки еще и писатель

Через час, опьяненный ночным воздухом весны, я тихонько открывал незапертый замок загородного дома.

Бросив портфель в угол, я подошел к нашей спальне и увидел «их» — около двери справа.

В любом возрасте приятно открывать в себе новые грани характера. Когда к человеку приходит понимание того, что в нем, в его душе, в теле, в сознании происходит что-то новое, дрожат ноздри, блестит глаз, молния пролетает через голову с фарфоровым визгом «Ты способен на все», — на него падает тропическим дождем счастье. Хотя бы раз в жизни такое надо испытать.

Это был как раз тот случай, но со знаком минус. Я не отрываясь смотрел на чужие потрепанные кроссовки сорок шестого размера около нашей спальни. Понятно было, что любимая там не одна и еще что данная ситуация в моей жизни до сумасшествия нова. К этой минуте я и не представлял, что в одно мгновение стану мавром со скидкой на вонючий «адидас» вместо шелкового платочка. Пусть хотя бы это была «пума» или какой-нибудь «найк», что ли. Но «адидас» из девяностых?! Какая деградация! Если бы я все мог предвидеть, остался бы в другом месте и вошел в трудное положение Днепропетровской области. Причем несколько раз.

Ситуация между тем была на редкость щекотливой.

С одной стороны, скотина из кроссовок, очевидно, находится сейчас в интересном состоянии и удар каминной кочергой примет головой без сопротивления. С другой — прелюбодейка и «адидасный» могут уже лежать себе и отдыхать, посматривая краем глаза телевизор. И тут я со своей кочергой? Бред. А без кочерги? Без кочерги я опять-таки открываю дверь, и ситуация становится хоть и банальной, но какой-то уж больно неловкой: любимая, спортивная тварь и очкарик... Унизительное выяснение отношений? Фи! Пардон, шер ами, но так не проканает. Просто рыбу ножом... Нет, меня не так воспитывали.

Что же это выходит? Ерунда какая-то, да и только. Получается, что из меня Отелло, как из гонореи обыкновенной — оружие массового поражения. Нет, так тоже не годится. Надо действовать скальпелем и наотмашь! Приняв это дерзкое решение, я выключил у телефона звук и на цыпочках, чтобы не создать неловкости всем присутствующим, вышел из дома.

На улице, вдали от чудовищных кроссовок неведомого циклопа мне стало полегче.

«Прежде всего надо установить личность негодяя», — решил я и стал обходить дом с тыла. Окна спальни находились на первом этаже и выходили в лес.

«А почему, собственно, негодяй? — думал я про себя. — Он чем виноват? А если это какой-нибудь мой друг? Тогда да — негодяй, и кочерга нужна. Нет, это все она. Она во всем виновата. Пока я работал не покладая рук, сначала в офисе, потом в ресторане «Марио», она предала самое святое. А ведь я мог остаться с этими милыми украинскими девочками. Душевно провел бы время. Может, из короткой истории завязалась бы новелла или даже роман. Но вместо этого я помчался домой к любимой, под одеяло. Идиот. Кретин. Ничтожество. Тряпка. Но ничего... Пусть теперь этот пан спортсмен выйдет. Я все скажу сначала ему, потом ей: «Это будет страшный развод, дорогая: в чем пришла — в том и ушла; дети со мной, обожаемая теща тоже. Квартиры, дачи, коллекции, виллы? Забудь! Понятно?» Нет, так тоже нельзя. Вся Москва узнает, что мне изменила любимая, и кто там кого бросил — толком не объяснишь. А засмеют так, что лучше уходить в эмиграцию куда-нибудь в Улан-Батор. Придется все-таки тихо и без скандала. Да пусть заберет все: не первый раз с нуля буду начинать. Но такое не прощается».

Через штору в окне ничего не было видно. И ничего не было слышно. Я опять отошел от дома метров на десять и набрал ей.

— Саша, ты же сказал, что останешься в Москве. Я почти сплю. Так ты приедешь?

— Я приеду и очень скоро. А ты на даче одна?

— Ты с ума сошел совсем на своей работе. Дома дети, мама, горничная Нина и детская черепаха с собакой.

Я подождал еще пять минут на улице. Из дома никто не вышел. Пришлось смело вернуться к искомой двери с кроссовками и на всякий случай постучать в дверь спальни.

— Заходи, — услышал я знакомый голос. Я нажал на ручку и вошел в комнату.

Любимая была явно одна. В шкафу, под ковром, под кроватью и даже в тумбочке никого не было.

— Чьи кроссовки перед дверью нашей спальни? — спросил я холодным тоном испанского инквизитора.

— Это я вечером пошла к соседям чай пить. Вдруг налетела гроза, а мне уже пора было домой. Чтобы мне ноги не мочить по траве и грязи, Андрей Шелухин (хозяин соседской дачи) одолжил свои дурацкие ласты. Можешь с утра их ему обратно отнести? Ложись, поздно уже. Что ты стоишь, как статуя Венеры без рук?

Мое «венерическое» состояние продолжалось еще какое-то мгновение. В голове мелькали разные мысли: злость на себя, неясная обида непонятно на кого, желание все рассказать любимой и извиниться непонятно за что. И так далее. В конце концов руки у статуи отросли, и я, сославшись на недельную усталость, лег спать.

Еще через несколько дней я опять вернулся домой очень поздно. Дача спала, чуть посапывая из разных комнат. Я разделся в гостиной и тихонько прошел в ванную принять душ. Моему удивлению не было предела, когда я, самый высокий человек в семье, не смог снять конец шланга с фиксатора. Пришлось принести табуретку и залезть наверх. Стоя под душем, я анализировал табуретку и почему-то вспоминал двухметрового красавца Райнера, немецкого экспата, гольфиста, который в последнее время зачастил к нам домой. Я силился что-то еще сообразить, но ледяная струя душа прошептала мне, что весь свой запас ревности я оставил в кроссовках «адидас» в ту дурацкую ночь.

– А почему вы заговорили про ревность?

– Понимаешь, папа, мы смотрели фильм про Генриха VIII, и у нас получился спор: он казнил своих жен, потому что ревновал, или потому что больше не любил?

«Выросли, — подумал я. — Вопросы умные начали задавать. Значит, замуж собрались. Надо брачный контракт готовить. А этих мужей, которые будут... моих девочек, я точно уже ненавижу. Ревность — это все-таки сильное и всепоглощающее чувство, присущее в основном отцам».

Александр Добровинский
Александр Добровинский

30 Июня 2017

Фото:иллюстрация: Екатерина Матвеева; архив tatler

Нашли ошибку? Сообщите нам

реклама