Ирина Прохорова: «Политика — искусство компромисса, но не бесконечного»

Нелли Константинова
10 Ноября 2014 в 10:39

Михаил Прохоров, Ирина ПрохороваС Михаилом Прохоровым на вручении премии «Звезда театрала» в Театре имени Вахтангова (2012)

На вид Ирине Прохоровой лет на пятнадцать меньше, чем анонсирует интернет. Мы встречаемся вечером, но, глядя на нее, кажется, что утром: она свежа, легка и внимательна, будто день только начался. Ос­новательницу издательского дома НЛО («Новое литературное обозрение»), главреда нескольких журналов, телеведущую и сестру миллиардера Михаила Прохорова можно запросто встретить в районе Тверского бульвара, 13, — там у нее офис.

Любому спорту она предпочитает ходьбу, а на вопросы отвечает так, словно я пришла с шестью камерами, транслирующими встречу в режиме реального времени. Просто она такой человек: всегда готова к прямому эфиру. От нее не услышишь: «Я глубоко изучала вопрос, и у меня сложилось мнение», но видно, что да, ­изучала, и мнение есть. И озвучивает она его абсолютно завораживающим голосом. Так рассказывают сказки Шахерезады и поют о любви сирены.

К слову, то, что Прохорова говорит о любви, выдает в ней мыслителя академического склада. Собственно, она собиралась стать ученым и стала. Поступила на филфак — мучительно, с апелля­цией, несмотря на золотую медаль, — а потом полгода восстанав­ливалась от стресса. Отучилась, написала диплом по книгам Толкиена. И это в 1978 году! Никто в СССР толком не знал медие­виста, филолога, ученого, в ответ на ужасы Второй мировой войны создавшего во «Властелине колец» целую вселенную. Как оказалось, книга помогла осознанию глобальных проблем и катаклизмов больше, чем любой научный текст. Я представила, как на защите члены комиссии увидели в Прохоровой эльфийскую королеву: с одной стороны, эфемерное существо с острыми ушками, а с другой — может и мечом рубануть, если что.

После диплома Прохорова осталась в университете, защитила диссертацию и наверняка проработала бы в Академии наук всю жизнь, но тут «слава тебе господи, развалилась советская власть», и Ирина Дмитриевна решила открыть гуманитарный журнал и издательство. «В девяностом любое дело можно было начать практически бесплатно», — говорит она. Ее брат, в ту пору студент, сделал главное — нет, не дал денег, у студентов их немного, — он сказал: «Открывай, а то потом пожалеешь. Не страшно, если не получится, но ты хотя бы попробуешь». Очень важно вовремя услышать такие слова.

Ирина ПрохороваИрина Прохорова уверена: главное в жизни — не растерять человече­ского достоинства

Почему именно издательство? Ирина любит читать книги и писать о них. Она хранит по экземпляру каждого своего издания, и подмосковному дому уже трудновато выдерживать их объем. Книги НЛО симпатичны на вид и неодолимо притягательны на ощупь. У них шелковистые форзацы, у них правильно раскрываются переплеты, благодаря чему даже толстые тома отлично лежат в руках. — А как иначе? Ведь вне зависимости от того, попадет конкретный экземпляр в библиотеку или частное собрание, предполагается, что он будет в ходу много лет.

Сама владелица издательского дома читает по-редакторски быстро:

– Когда-нибудь перечту все, что издала, для удовольствия. Люблю лежать и читать, что-нибудь пожевывая. Это не вредно, как и телевизор на ночь. Этот миф придумали, когда телевидение было новым медиа, а сейчас засыпаешь под его журчание, и сон отличный. Наш организм лучше знает, что вредно, а что полезно.

Ирина — обладатель столь мощного ума, что может себе позволить прислушиваться к интуиции. Раньше считалось, что романы девушкам читать вредно. Не потому ли, что романы были тогда новыми медиа?

— Новой в начале XIX века была идея романтической любви. Причем не просто новой, но очень радикальной и подрывающей основы традиционного общества. Девушек выдавали замуж по расчету, и то, что они вдруг стали мечтать о чувстве, считалось неслыханным вольнодумством: нечего девицам романы читать, а то они начинают себе придумывать всякое и перестают слушаться родителей. Главная идея эпохи Просвещения — «браки должны основываться на любви» – долго вызывала отторжение консервативной общественности, а «Страдания юного Вертера» Гете оказались книгой по-настоящему скандальной. XIX век стал золотым веком любовного романа, «воспитателем чувств». Но напрасно сейчас стенают: «Вот! Умели любить!..» – то были романы утопические, романы – мечты о любовном хеппи-энде.

А в XX веке брак по любви перестал быть проблемой и темой для обсуждения. Чувство уже не вызывает общественного резонанса: ну любит, и что? «Мастер и Маргарита», скажем, роман не о любви, а о ее невозможности: влюбленные соединились только после смерти.

Ирина ПрохороваИздатель и общественный деятель Ирина Прохорова убеждена в необходимости просвещения в самом широком смысле этого слова

— Что вы читаете?

— Профессия обязывает читать огромное количество научных и художественных текстов. Но я также и большой любитель массовой культуры: скачиваю хиты из интернета, люблю листать глянцевые журналы, особенно во время перелета. Может быть, ошибаюсь, но русские «Татлер» и «Вог» намного интереснее англоязычных, в них намного больше культурной информации. Российский глянец, мне кажется, выполняет очень важную социальную функцию: он пробуждает и развивает эстетическое чувство. От тоталитаризма у нас сохранились страшная нетерпимость и приверженность эстетическому безобразию. Нынешняя же массовая культура создает привлекательную визуальную среду. В глянце всегда есть хороший баланс: журналы прививают идею многообразия жизни и возможность выбора.

— Вы много бываете в других странах?

— Раньше я путешествовала, насколько это позволяли деньги и время, — как любой советский человек, в середине жизни дорвав­шийся до открытого мира. Возвратясь впервые из Италии, две недели охала, ахала и всех душила восторгами, описывая замечательное ощущение раскрепощения и красоты. Авто­стопом не пользовалась, но мне удалось проехать по целым странам: по Испании, Португалии, Англии. Масскульт пропа­гандирует возможность путешествий, рассказывая об удиви­тельных мес­тах. Открытие новой культуры и сравнение ее с уже известными заставляют мыслить нестереотипно. Это и есть просветительство.

— Куда дальше всего забирались?

— В прошлом мае съездила в Буэнос-Айрес. Я не стала ничего читать заранее, и у меня был культурный шок: увидела осколок европейской цивилизации. Летишь четырнадцать часов — и прилетаешь в Европу. Но что меня поразило больше, так это книжная ярмарка: она длится две недели и пользуется завидной популярностью. В городе невероятное количество хороших книжных магазинов, и в каждом — философия, история, филология, мемуары. Будь такие в Москве, я была бы в восторге.

— А как насчет кино? Успеваете смотреть фильмы?

— Отечественный брутальный и фашизоидный ужас смотреть не желаю: это агрессивно, чудовищно, кошмарно. Я занимаюсь такими сложными направлениями в издательстве, что имею право сказать: я хорошо отношусь к массовой культуре. Она развлекательная, в ней есть традиция, и я присоединяюсь к Вольтеру, сказавшему, что все жанры хороши, кроме скучного. Создать достойный развлекательный фильм сложнее, чем занудствовать, изображая высокие смыслы. Есть шедевры и среди блокбастеров, их мало, но хорошее — всегда штучное. В академическом мире тоже мало подлинно яркого, но я категорический противник цензурирования контента.

Цензура всегда вышибает лучшее — за непривычность. В совре­менности это пена дней: никогда не знаешь, что осядет, а что останется. Чем больше эксперимента и креатива, тем больше золотых крупиц. А цензура — помню из советского времени – всегда работает на усреднение. Да, вымывается нижний, самый вульгарный слой; но и верхний, ради которого все затевалось, тоже. Отсюда все трагедии художников с большой буквы: они всегда оказывались неуместны.

Принципом отбора должно быть общественное мнение, дис­куссии, даже скандалы, но не институции, где дяди и тети по своему умонастроению препарируют по живому, и непонятно, какие критерии (типа нелояльности власти) берутся за основу. Это всегда ужасным образом сказывается на творческой жизни. При всех издержках вольного парения в таком порядке вещей плюсов больше. На этих словах показалось, что эльфийка произнесла закли­нание и совершила полет над письменным столом, за которым мы пили чай с печеньем, иллюстрируя вольное парение.

Ирина ПрохороваНа мероприятии проекта «Артличная профессия» (2013)

Мечтой Ирины (видимо, неосуществимой) всегда было открыть при издательстве магазин. В таком можно показать все книги по сериям: видна логика издательства. Но пока это возможно только на книжных ярмарках: никаких льгот государство магазинам не дает.

— Нам говорят: люди не читают. Да ерунда! Люди просто не могут найти нужные книги. Блокада в прессе: нет профессиональных изданий, программ, колонок о новинках. Газета «Культура» у нас занимается чем угодно, кроме рецензий. В девяностых даже гламурные журналы писали о книгах, и это очень помогало продажам.

В своей заботе о всеобщем просвещении Ирина похожа на Жанну д’Арк. Она искренне верит, что в интернет уходит перио­дика, а высокая литература остается бумажной. Да, у нее есть читалка «Киндл», и да, она скачивает туда нон-фикшн с «Амазона». Но бумажную книгу держать приятнее. Ее форма — кодекс, то есть страницы в переплете: в ней легко ориентироваться и делить текст на главы. — Великое изобретение, ничего лучше пока не придумали. Интернет же, если говорить о чтении, — шаг назад, возвращение к свитку.

Есть масса приемов для того, чтобы облегчить чтение: шрифты, поля набора, качество бумаги и переплета. «А вы покупаете книгу и не задумываетесь, почему вам так здорово ее читать».

Ирина Дмитриевна сама ведет половину книжных серий в НЛО. Те, что ведут коллеги, всегда пролистывает. Как она это успевает — непонятно, ведь Прохорова, блестящий оратор, занята в огромном количестве политических и социальных проектов.

— Вы учились говорить публично?

— Специально — никогда, но филологи обычно умеют говорить.

— Они умеют писать. Вы пишете?

— Очень мало. Я пишу хорошо, но не легко. В России экзамены в основном устные, и у людей нет привычки перекладывать мысли на бумагу. А этому надо обучать, как в Англии, например.

— Мне жаль, что не вы министр образования и что не пишете.

— Письменная культура — самая тяжелая. Чтобы научиться грамотно излагать на бумаге, нужно много лет специального обуче­ния. Говорить легче, слушать легче, смотреть легче. Писание требует досуга, сосредоточенности и работы в библиотеках. Я собиралась стать ученым, но после распада СССР жизнь резко поменялась, и мой авторский проект стал коллективным: книжное издательство, конференции, журналы. Пришлось сосредоточиться на главном — и дело пошло: один журнал, второй, третий. По словам замечательного художника и литератора Виктора Пивоварова, мы потянули за правильную ниточку. Сегодня НЛО — это целый мир и вольный университет. Я делаю масштабные проекты со множеством людей. (А в писании книги ты всегда одинок.) Мы  трендсеттеры, мы разворачиваем гуманитарное знание на новый курс, вводим новую оптику, фактически формируем среду. Отвлекаться ни на что не хочется, даже из тщеславия, желания, чтобы тебя запомнили. И потом, если не мучит, значит, писать и не нужно. Поэтому я делаю только «вступиловку» к спецномерам.

Ирина ПрохороваНа марше мира с Андреем Макаревичем в Москве (2014)

— В политику вы тоже пошли, чтобы «формировать среду»?

— Это было мучительное решение, но интуиция умнее нас. Генри Торо говорил: «Надо доверять себе». Если внутренне хочешь что-то делать, значит, это твое. Самое ценное, что досталось мне из девяностых, — внутренний императив поступать по принципу Наполеона: ввяжемся, а там посмотрим. Мы в нашем уютном оазисе культуры не очень представляем себе реальную картину мира, не только негативную, но и позитивную. Не знаем общества, питаемся литературными мифами о нем. Интересно погрузиться в несовершенную и архаичную систему, именуемую по­литикой, увидеть, как она работает, как принимаются решения,  как манипулируют людьми и как это преодолеть. Изнутри о политике узнаешь много нового. Если она меня начнет деформировать как личность или придет в противоречие с моими убеждениями — я уйду. Политика, она, конечно, искусство компромисса, но не бесконечного.

Осенью 2013-го Прохорова должна была возглавить в Мосгор­думе команду из тридцати пяти человек, и эта фракция могла бы стать очень влиятельной. После крымского конфликта выяснилось, что, как непарламентская партия, за каждого канди­дата «Гражданская платформа» должна собрать утопические пять тысяч подписей. Решено было остановиться на шести кандидатах и Прохоровой на локальные выборы не идти: в столь малочисленном кругу невозможно курировать региональные выборы и формировать общественное мнение в ожидании думских.

— Я была полна решимости. Но в какой-то момент мое участие потеряло стратегический смысл: я вступала в бой, в котором будет нанесен удар моей репутации. И это ради очень скромного результата. Когда номер подписывался в печать, пришло известие, что Ирина Прохорова приняла решение покинуть пост председателя «Гражданской платформы» из-за противоречий касательно Крыма. Многие назвали ее решение поспешным, ставящим под угрозу участие либералов в парламентских выборах 2016 года, но мы-то знаем, что случилось на самом деле: компромисс перестал быть возможным.

— Какие взгляды на жизнь вам передали родители?

— У них было протестантское сознание, хотя они не осознавали этого: культ профессионализма, упорного труда, самоограничения. С одной стороны, родители нас очень любили, с другой — были невероятно требовательны. И не в дурацких мело­чах: какую шапочку надеть или прийти с точностью в пять минут из школы, — нет, мелкого тиранства не было. Но этике нас обу­чали со всей строгостью. Уже позже я поняла, что мучительное желание совместить этические принципы с коррумпированным миром было для них драмой. Ведь это трагедия – дать детям путеводные нити, идеи профессиональной чести, личного достоинства и отправить жить в обществе, которое и тогда это не ценило, и сейчас не ценит.

— Ключевое понятие протестантизма — самоограничение. Как вы к нему относились?

— Сложность воспитания в том, чтобы научить саморегуляции. Деспоты запрещают ребенку ограничивать себя, а потом он идет вразнос, не может удержать себя и поставить рамки, не умеет. Родители позволяли нам выстраивать себя самим.

— Это как? Разрешали, например, приходить домой в любое время?

— Они, конечно, волновались — это сейчас любят рассказывать, как в Москве моей юности было замечательно. На самом деле криминальная ситуация была ужасной, юные девушки всегда подвергались опасности, но родители разрешали, только просили звонить и предупреждать. Увы, мобильных тогда не было, приходилось звонить из телефонных автоматов. Была в интернете замечательная шутка: «Странное что-то происходит со скоростью звука: то, что родители говорят тебе в двадцать, доходит до твоих ушей в сорок». Благодаришь родителей за то, что они тебе дали, когда взрослеешь.

— Вы с братом, как говорят доктора, «конституционально умные». Это в кого?

— Родители у нас были талантливыми. Папа — от природы очень гуманитарно одаренный — вырос в беднейшей крестьянской семье, но научился читать, буквально сидя рядом со старшими братьями. Сам поступил в университет: пять суток ехал из Барнаула в Москву. Мы с братом всегда говорили, что, попади он в юности в девяностые, далеко бы пошел. Он был прекрасным организатором, с очень мощным концептуальным мышлением, не просто менеджером, а креативным человеком. В советской действительности для реализации его талантов возможностей было немного, и потенциал остался совершенно неисчерпанным. Мама не поступила в медицинский, стала неплохим инженером, а вот врачом стала бы блистательным. Она была замечательной личностью — ее аура мудрости и сильное этическое начало вкупе с тонкой душевной организацией всегда притягивали людей.

— Я знаю, их рано не стало...

— Я сейчас ровесница мамы, когда она ушла: мне пятьдесят восемь. Папы не стало в пятьдесят девять. Хотя жизнь у них была тяжелая, как у всех советских людей, выглядели они очень моложаво. Это их не уберегло: молодой вид — не всегда показатель здоровья.

— В России много молодых людей, которым повезло с родителями гораздо меньше, чем вам с братом. С чем бы вы им посоветовали связать свою жизнь? Одно время среди девушек было модно становиться интерьерными дизайнерами, фотографами или галеристками...

— А это и неплохо: какие-никакие знания они получают. Читать книжки, и образовываться, и даже следить за модой на культурные вещи — дело хорошее. Мода — двигатель всего, это я вам говорю как издатель. Некий писатель оказался на слуху — и вот уже все упорно продираются сквозь страницы подчас очень трудного текста. Это и есть просвещение.

Кажется, будто молодые кидаются в разные стороны, но они ищут себя. Я очень благодарна маме: она угадала и мои склонности, и брата; почувствовала, где мы могли бы состояться как профессионалы и как личности. Не навязывала. Я сомневалась, идти ли на филфак, где было двадцать три человека на место. Но мама сказала: «Иди и бейся». А ведь часто идут куда проще, и вся жизнь складывается из случайностей, уводящих от цели.

Кроме родителей мне повезло с учителем. На курсах английского нам преподавала Норма Шикман — американка, которая в 1930-е годы ребенком с родителями-коммунистами приехала в СССР строить светлое будущее. Ее отец погиб в ГУЛАГе, и она сама отсидела семь лет в лагерях, бедная, но выжила и оказала на меня огромное влияние: все лучшее, что я знаю про английский язык и культуру, — от нее. Когда встречаются люди с такими судьбами, их ис­тории помогают нам понять себя и организуют нас как личность. Так что «там побыл — сям побыл» очень полезно. Человек спрашивает себя: а что именно тебе нравится, невзирая на моду? Вязать или готовить? Бывает так, что и простое хобби вырастает в дело жизни.

Ирина ПрохороваНа открытии книжной ярмарки фестиваля «Таймырский кактус» (2009)

Главный совет девушкам от Ирины Прохоровой: отбросив тщеславие, «статус не позволяет» и «это же не модно», а также советы подруг, спросите себя, что вам дается легче? Именно в этот миг вы обретаете путеводную звезду. Не обязательно достигать немыслимых рубежей — просто делайте то, что нравится. Вам станет радостно, и вы распространите эту радость вокруг. А иначе невостребованная энергия, как вино, превратится в уксус. Богатый муж еще никому не мешал, но, обретя себя, вы станете намного счастливее. Потому что женщина – это человек, а не «друг человека», как у нас любят говорить.

— Что нам всем мешает найти любимое дело?

— Главная проблема — грубое и патриархальное общество. Никакое оно не традиционалистское, а с криминальным сознанием. Положение женщины в таком обществе трагично. У нее низкая самооценка; будучи образованной и жизнеспособной, она привыкает к насилию. Женщин унижают мужья: почему-то считается, что, если мужчина зарабатывает, он имеет право на супругу как на собственность. Если жены воспитывают детей, не работают, это не значит, что они должны терпеть бытовое насилие ­и ­неуважение. Мне кажется, наши женщины не получают подпитки уважения и восхищения, и отсюда все проблемы. Я благодарна родителям и особенно маме, твердившим: «Чувством собственного достоинства жертвовать нельзя. Если унижают — это не любовь». Я боролась за свое достоинство — и женское, и личное. И заставила себя уважать и мужчин, и женщин. Оно того стоит: мужчины сами переживают, если мы не даем отпора, а натерпевшиеся женщины — парадоксально — воспитывают своих сыновей точно в том же стиле, и те потом страдают от собственной распущенности.

Найти себя и любимое дело — важный источник самоуважения для женщины. Мы должны пересилить привычку терпеть, когда нас топчут. А пока терпим, Жириновский публично говорит о насилии, и это сходит ему с рук. Как ни грустно, но в сознании слушателей его слова — это «так, перебрал немножко, но не преступление». А ведь нет — преступление. Просто мало кто осознает это в обществе, где постоянно воспроизводятся нормы уголовной зоны и почти не осталось мест, где не торжествует криминальное сознание.

Это говорит не озлобленная неудачница, желающая отомстить всем мужчинам мира за несложившуюся жизнь, а одна из самых успешных, состоявшихся женщин страны. Кажется, она знает вообще все, и спроси я о бозоне Хиггса или вечной молодости — Ирина Прохорова задумается ненадолго и скажет: «Были большие исследования по этой теме, и они подтвердили...» По-настоящему блестящий академический ум, она может жить в любой стране, но живет в России.

— Советская власть настигает нас даже после смерти. Семьдесят лет тоталитарного строя про­никли в сознание, в том числе и в наше. В девяностые выяснилось, что удельный вес людей с нормальной моделью сознания невероятно мал. Такое надо мучительно и долго изживать, иначе история пов­торится.

— Не осталось хорошего генофонда?

— Генетической морали не существует, простите. Это воспитание: в семье, в детском саду, в школе. Мораль воспроизводится, она культурное и социальное явление, не генетическое. В России была предпринята робкая попытка гуманизации на уровне яслей и детсада, но потом началась школа, а она, как говорили диссиденты, первая очная ставка с государством. Особенно сейчас, когда на школу опять перекладываются репрессивные функции.

— Вам не горько, что результатов придется ждать?

— Нет. С наскока ничего не получится. Надо долго и системно работать, биться за образование и за души детей. А власть даже в советское время боялась недовольства и уступала. Увидят сопротивление — отреагируют. А сопротивление появится, когда повысится порог нормы. Той, ниже которой общество не сог­ласно падать.

— Это как реку не вспять поворачивать, а возвращать в прежнее русло.

— Да, тяжело, но если мы хотим жить в этой стране и иметь мощную базу и опору, надо много работать. Вокруг нас не зло­у­мышленники, не темные силы — это наши сооте­чественники, сколько бы мы ни хотели от них отмежеваться. Это люди, у которых не было возможности получить ни образования, ни воспитания. Да и где люди научатся гуманистическому взгляду на мир, если половина городов — криминальные структуры? Значит, наша задача — не брезг­ливо сидеть «мы тут такие умные» (снобизм, свой­ственный хорошо образованному сословию российского об­щества), а просвещать, обу­чать. Когда люди закрыты, то отчаяние, ненависть и злоба будут доминировать. Людям необ­ходимо видеть, что даже если не они сами, то хотя бы их дети будут иметь шанс жить лучше.

На такой звенящей ноте закончился разговор с женщиной, обладающей умом, сердцем, достоинством, честью и смелостью. И было это как увидеть толкиеновскую сказочную королеву наяву. Рассказать о таком трудно, но я хотя бы попробовала. Девушкам же, интересующимся самым завидным женихом России, братом Ирины Дмитриевны, я хочу дать совет: вам придется стать похожей на Ирину Прохорову, что настолько же невозможно, как стать похожей на северное сияние. Но хотя бы по­старайтесь.


Источник фото: Илья Вартанян

Битва платьевКому комбинезон Saint Laurent идет больше?

  •  Тейлор Свифт
  •  Хайди Клум
Голосовать

Классное чтение

Закрыть

Вход

Забыли пароль?
У вас ещё нет логина на сайте Tatler? Зарегистрируйтесь